Как один раз сказала Молли Маркс после того как мы с ней в первый раз переспали, я всегда буду любить ее больше, чем она меня.

Наверное, она была права.

Я отворачиваюсь от нее и бросаюсь к входной двери. Холодный ветер из пустыни бьет мне в лицо, а слезы, собравшиеся бусинками у меня на ресницах, жалят, когда я спускаюсь во двор.

Мне очень не нравится, что я плачу. Не потому, что это стыдно – я ведь на самом деле часто плачу, – а потому, что я думал, как в эти минуты буду счастлив, как буду радоваться. Я думал, что буду держать Молли в объятиях, она будет стирать капельки слез радости с моих щек и подсмеиваться надо мной из-за моей эмоциональности.

Струнный квартет все еще там, они держат инструменты наготове, ждут только сигнала от меня, словно случившееся можно переделать.

Я даю им чаевые и говорю, что все закончено, они могут собираться.

Они смотрят на меня потрясенно, и это унизительно.

Я иду вокруг дома к костровой яме, роюсь в кармане в поисках телефона. Мне нужно с кем-то поговорить.

Звоню Дейву.

Слышу пару гудков, потом включается голосовая почта. Все правильно. На Восточном побережье уже поздний вечер. Он, вероятно, купает детей или убирается в кухне с женой, которая его любит. Он делает то, что я, скорее всего, никогда не испытаю на себе. Это становится все более и более вероятным.

Я не оставляю сообщения, потому что Молли вдолбила мне, что голосовая почта вызывает раздражение. Предположительно сообщения вызывают еще большее раздражение, если оставляющий их человек плачет.

Наверное, я просижу здесь всю ночь в одиночестве, у меня будет саднить горло, а ветер еще будет гнать дым мне в глаза.

Но затем начинает вибрировать мой телефон.

Я никогда не был так рад увидеть имя брата.

– Привет, – здороваюсь я.

– Привет! – возбужденно отвечает он. – Как все прошло?

При звуке его голоса я больше не могу сдерживаться. Я полностью расклеиваюсь.

– Дейв, – рыдаю я.

– Боже, что случилось? – рявкает он.

– Она сказала «нет» и вообще порвала со мной.

Я сжимаюсь, жду, как он скажет, что Молли меня не заслуживает, или что он знал, что она именно так и поступит, или пообещает ее убить.

Но вместо этого он просто спрашивает:

– Как быстро ты можешь добраться до Нашвилла?

Одна мысль о том, что я окажусь там вместе с ним и моей семьей, – это что-то типа включения огней на рождественской елке в темной комнате. Я словно вижу свет!

Да, мне именно это и требуется.

– Вероятно, к завтрашнему вечеру, – говорю я.

– Бери билет. Прямо сейчас.

Он немногословен, как и всегда, и это успокаивает. Старший брат уверенно отдает приказы и точно знает, что нужно делать.

– Хорошо, – говорю я.

– Эй, Сет?

– Да?

– Ты все это переживешь. И больше так плохо, как сегодня вечером, тебе не будет никогда.

От его доброты я ломаюсь.

– Я так сильно ее люблю, Дейв, – рыдаю я.

– Знаю, друг. Знаю.

– Что мне делать?

– Выплакаться. Попить воды. Отправиться спать. Сообщить мне, когда прилетает твой самолет, чтобы я мог тебя встретить.

Я киваю. Все это кажется разумным. Все это я могу сделать.

– Ты скажешь маме и папе? – спрашиваю я.

– Ты хочешь, чтобы сказал?

Я совершенно точно не хочу делать это сам. Они любят Молли. Они будут убиты горем. А затем они на нее разозлятся. А по какой-то причине я этого не хочу.

– Да, пожалуйста, – прошу я.

– Тогда скажу.

– Хорошо.

Следует пауза.

– Ты этого не заслужил, друг, – говорит Дейв.

По моим щекам текут слезы. Дело не в том, чего заслуживаю я или чего заслуживает Молли, но мне просто приятно слышать эти слова.

– Да. Я сейчас пойду в дом.

– Отдохни немного. Увидимся завтра.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Я представляю, как сижу на табурете у кухонного островка в кухне у Дейва, мальчишки у меня за плечами что-то орут про «ЛЕГО», я ем остатки запеканки из зеленой фасоли. Это что-то, за что можно держаться. Мне просто нужно не развалиться на части, пока я туда не доберусь.

И знаете что?

У меня это получится.

Я не буду сидеть на улице и дрожать. Я собираюсь сделать что-то, что может разумный взрослый человек, и посмотрю, не станет ли мне от этого лучше.

Я иду в кухню. Там дикий бардак. Это хорошо. Чистить и мыть я могу на автопилоте. Я знаю, что это у меня отлично получается.

Закатываю рукава и с головой бросаюсь в дело, утешение мне приносят мыльные пузыри и процесс оттирания грязи.

На наведение порядка уходит сорок пять минут, Молли не показывается. Когда я захожу в столовую, чтобы убрать со стола, я вижу, что она там – рухнула на стул, глаза закрыты.

– Ты не спишь? – спрашиваю я, потому что она сидит ко мне спиной.

– Нет, – отвечает Молли.

– Хочешь поесть? Или мне все убрать?

Она так и не смотрит на меня, только пожимает плечами.

– Выкинь все вон.

– Я не собираюсь выкидывать вон весь ужин, приготовленный на День благодарения.

– Значит, не выкидывай.

Она встает и разворачивается. Выглядит она ужасно. Мое первое желание – обнять ее, несмотря ни на что.

Но я этого не делаю.

Вместе этого я смотрю, как она берет вилку и вяло втыкает ее в картофельную запеканку. Молли съедает два кусочка, а когда проглатывает картошку с сыром, кажется, что она может подавиться. Затем она берет руками одну из корнуэльских кур, отрывает мясо от грудки, макает в клюквенный соус и ест. Затем хватает одну фасолину из салатницы и отправляет и ее в рот.

– Мне достаточно, – объявляет Молли. – С остальным делай, что хочешь.

Это представление приводит меня в бешенство.

– Почему ты ведешь себя как ребенок?

– Потому что я и есть ребенок, – отвечает она ничего не выражающим голосом. – Я эмоционально незрелый человек. Именно это я и пыталась до тебя донести.

Я не спорю с ней. У меня нет сил. Вместо этого я убираю со стола. Заворачиваю остатки еды и кладу их в холодильник. Может, я что-то съем позднее, когда меня не будет подташнивать.

Молли заходит в кухню. Она прихрамывает, будто у нее что-то болит.

Я рад, что я не единственный, кому физически больно.

– Прости, – говорит она, но не поясняет, за что именно извиняется. За то, что порвала со мной? За то, что ела напоказ руками с видом недовольного ребенка?

– Угу, – только и выдаю я в ответ.

– Спасибо за то, что навел порядок.

– Ну, ты готовила.

Она скрещивает руки на груди и обнимает себя.

– Я иду спать.

Сейчас только семь вечера, но я с ней не спорю.

– Уедем прямо с утра, – продолжает она.

– Хорошо, – отвечаю я, уже с ужасом думая о двухчасовой поездке на машине назад в Лос-Анджелес. – Я буду заказывать билет в Нашвилл. Ты все еще хочешь, чтобы я заказал тебе билет в Чикаго?

Она качает головой.

– Я сама с этим разберусь.

– Отлично. Я буду спать во второй спальне. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – отвечает она.

Я беру бутылку красного вина и отправляюсь с ней во вторую спальню, меньшего размера. Там две односпальные кровати, которые, как кажется, очень соответствуют ситуации.

Запиваю таблетку адвила[107] вином, морщусь при мысли о своих почках и быстро отрубаюсь. Просыпаюсь в пять утра, у меня на груди лежит незаряженный телефон, я страшно хочу есть и не понимаю, где нахожусь.

Затем я все вспоминаю. Глаза болят от слез.

Проклятье. Как же все сложилось, черт побери.

Я роюсь в холодильнике, все еще одетый в те же вещи, которые были на мне вчера. Ем свой ужин, приготовленный на День благодарения, холодным, в темноте, прямо из салатниц и подноса, а затем выбрасываю остатки в мусорное ведро. Не утруждаю себя завариванием кофе. Я полностью проснулся, меня подпитывает отчаяние.

Я принимаю душ. К тому времени как выхожу из ванной, Молли уже сидит на диване в гостиной, подобрав под себя ноги. Я никогда раньше не видел ее такой серой и изможденной. Не думаю, что она спала.

Ее сумка стоит у двери.

– Я готова ехать, когда будешь готов ты, – говорит Молли.

– Мне нужно только собрать вещи. Подожди немного.

Я возвращаюсь в маленькую комнатку, чтобы одеться, и замечаю, что оставил кольцо на столе, рядом с моим свитером.

Мне не хочется к нему прикасаться, но я не могу оставить его в чужом доме, у фактически незнакомого человека в национальном парке «Юкка коротколистная». Бросаю его в чемодан, туда же летят остальные мои вещи, и возвращаюсь в гостиную.

Молли уже на улице, убирает вещи в машину.

– Все взял? – спрашивает она, когда я ставлю свой чемодан рядом с сумкой-холодильником.

– Ага. У меня самолет в половине первого из аэропорта Лос-Анджелеса. Ты можешь меня подбросить?

Она кивает.

Мы едем назад в полном молчании.

В аэропорту она не выходит из машины.

Она просто смотрит на меня покрасневшими глазами, когда я выхожу на тротуар.

– Прощай, Сет, – произносит она, и создается такое впечатление, что ей пришлось приложить невероятные усилия, чтобы произнести эти два слова.

– Прощай.

Когда это слово вылетает у меня изо рта, я понимаю, что, вероятно, вижу ее в последний раз в жизни. Поэтому я склоняюсь к ней и в последний раз целую ее в щеку.

– Ты выиграла пари, – говорю я ей в ухо. – Романтика – это чушь собачья.

Она начинает плакать.

Мне плевать.

Я забираю свои вещи из задней части машины и ухожу. Добравшись до вращающихся дверей при входе в терминал, я бросаю взгляд через плечо.

Ее машины уже нет.