Я просыпаюсь поздно и блаженствую. Глаза у меня еще сонные или просто не очень хорошо фокусируются после выпитых вчера вечером коктейлей в стиле времен Сухого закона. Я рад, что племянники уже в бассейне вместе со своими родителями и в доме относительно тихо.

Одеваюсь и иду в кухню, где мои родители пьют кофе и читают газеты на своих айпадах.

– Доброе утро, мой сладкий, – приветствует меня мама. – Хочешь позавтракать?

– Нет, не хочу.

– Ты уверен? У нас есть багеты, копченый лосось, могу пожарить тебе яичницу. Или сварить кукурузную кашу? Еще у меня есть…

– Не беспокойся обо мне. На самом деле я уезжаю, там и поем. Папа, можно я возьму твою машину на несколько часов?

– Но, Сет, зачем где-то есть, когда у нас здесь столько еды? – кричит мама.

Я знаю, что допустил ошибку, не арендовав машину. Но мои родители всегда говорят, что не нужно этого делать, ведь можно пользоваться одной из их машин.

– Зачем зря тратить деньги? – обычно умоляющим голосом говорит мама.

Затем они начинают проверять, когда я прихожу и ухожу, и настаивают на том, чтобы сопровождать меня, даже если я на пять минут еду в бакалейную лавку.

Обычно я нахожу их желание держаться рядом со мной очень милым. В моей семье быть рядом значит показывать свою любовь. Это наш язык любви! Но сегодня я испытываю дрожь, как шестнадцатилетний подросток, и не хочу, чтобы за мной наблюдали, не хочу объясняться.

– У меня назначена встреча, – говорю я.

– С кем? – спрашивает мама.

Я на самом деле очень не хочу ей это говорить.

Очевидно, она мгновенно это чувствует и набрасывается на меня, как собака-ищейка.

– Мы знаем этого человека?

– Да. Молли Маркс, – отвечаю я таким небрежным тоном, какой только могу выдать.

Мама смотрит на папу, который, в свою очередь, не отрывает глаз от газеты. Я чувствую, как внутри нее нарастает напряжение, когда она говорит с показным спокойствием:

– О, это очень мило. Мне показалось, что вчера вы с ней вместе уходили из зала.

Я откашливаюсь. Не думал, что нас заметили. Я поражен, что мама так долго об этом молчала. И я надеюсь и молюсь, что она не видела все наши сексуально заряженные объятия.

– Нам не хватило времени, чтобы обменяться новостями, потому что я вчера весь вечер кружил по танцполу одну известную маму, – говорю я. – Мы решили вместе позавтракать после того, как выспимся, и вспомнить старые добрые времена.

Почему бы взрослому мужчине не съесть яичницу комнатной температуры вместе со своей бывшей? Дружеская, неофициальная встреча. Почему бы и нет? Но у меня горят щеки.

Я знаю, что она знает.

– А-а. Возьми мою машину, – предлагает мама. – Она комфортнее, чем папина.

Ее внезапная незаинтересованность в моих планах меня не обманывает. Она всегда притворяется, что ей скучно, когда думает, что узнала хорошую новость. Я точно знаю, что будет дальше. Она будет вести себя невозмутимо, затем, как только решит, что я нахожусь вне пределов слышимости, громким шепотом объявит папе, что я «отправился на свидание».

Мне очень это нравится – именно так все и происходило, когда мне было шестнадцать лет.

– Спасибо, – вежливо благодарю ее я. – Когда ее тебе вернуть?

Она ласково похлопывает меня по руке.

– Если нам потребуется куда-то уехать, мы поедем на папиной. Пользуйся столько, сколько тебе нужно.

– Спасибо.

Я снимаю с крючка ее ключи от машины, кое-что забираю в гараже и уезжаю как можно быстрее.

Мои родители живут рядом с полем для гольфа в материковой части города, а мама Молли на одном из островов, поэтому путь к ее огромному дому на береговой линии занимает у меня тридцать пять минут. (Я не буду называть этот дом-бегемот «Макособняком», потому что никто, работающий по франшизе «Макдоналдса», не станет тратить такие деньги на башенки в псевдоиспанском стиле.)

Я останавливаюсь перед воротами, закрывающими въезд на подъездную дорожку, и нажимаю на кнопку звонка.

– Да? – произносит женский голос. Это должна быть мама Молли. – Это Сет?

– Да, здравствуйте.

– Заезжай.

Судя по голосу, она не горит энтузиазмом.

Ворота раскрываются, и я проезжаю мимо декоративной сторожки у ворот к главному зданию, которое стоит на огромной изумрудной лужайке, способной поспорить с полем для гольфа моих родителей.

Ставлю мамину машину рядом с сияющим внедорожником «Мерседес-Бенц» цвета розового золота, который, вероятно, стоит не меньше, чем первый взнос за дом.

Я рад за миссис Маркс: здорово, что она так высоко поднялась, но здесь все настолько роскошное, что кажется комичным. Предполагаю, что Молли каждый раз морщится, когда смотрит на все это.

Молли открывает двери (высотой в два человеческих роста, витражное остекление) до того, как я успеваю постучаться.

На ней короткое развевающееся платье и бежевые сандалии на платформе с небольшими ремешками, которые обхватывают ее лодыжки. Мне тут же захотелось провести весь день, застегивая и расстегивая эти ремешки.

– Привет, поехали, – сразу же резко говорит она. – Ты поведешь?

Я склоняюсь к ней и целую ее в щеку.

– С радостью.

– Подождите! – кричит голос.

Из дома выбегает мать Молли – босиком и в халате до пят, украшенном гибискусами.

– Сет, – говорит она вместо приветствия и осматривает меня с головы до ног.

Молли громко вздыхает.

– Мама, я же тебе говорила, что нам нужно ехать. У нас заказан столик.

– Что такое пять минут? Я просто хочу поздороваться.

Она выжидательно смотрит на меня, будто ждет официальных приветствий.

– Здравствуйте, мэм[82], – покорно говорю я. – Как поживаете?

Молли стонет.

– Не называй ее «мэм».

Я ничего не могу с собой поделать. Это инстинкт, оставшийся со школьных лет, когда я ее боялся.

– У меня все очень хорошо, Сет. Спасибо, что спросил. А ты как поживаешь?

– Тоже очень хорошо.

Мы все стоим молча, нам всем неловко.

– Мама, ты удовлетворена? Убедилась, что он не серийный убийца? – наконец спрашивает Молли.

– Молли сказала мне, что ты работаешь адвокатом в Чикаго. – Миссис Маркс не обращает внимания на слова своей дочери.

– Да, теперь уже десять лет, – нервно отвечаю я.

– Адвокатом по бракоразводным процессам, – добавляет она и гневно смотрит на меня. Я чувствую себя недостойным мальчиком, пытающимся получить побольше внимания ее дочери, которая слишком хороша для него. Знакомое чувство.

– Да, – кратко отвечаю я, надеясь сменить тему. – Мои родители упоминали, что ваш бизнес процветает. Они видят вашу рекламу по всему городу.

Ее лицо слегка смягчается.

– Не говори это в присутствии Молли. Ей не нравится моя реклама.

– Ты размещаешь ее на городских автобусах! – кричит Молли.

– Все что угодно, только бы увеличить твое наследство, дорогая дочь, – заявляет миссис Маркс. – Кто знает, оставит ли твой отец тебе хоть что-нибудь.

Миссис Маркс снова гневно смотрит на меня, словно я виноват в том, что Роджер Маркс оказался таким козлом.

– Не надо об этом, – стонет Молли. – В любом случае нам нужно идти.

– Когда ты привезешь ее назад, Сет? – спрашивает миссис Маркс.

Молли хохочет.

– Достаточно, мама!

– Был очень рад видеть вас, миссис Маркс, – говорю я. – Вы просто очаровательны. Но Молли права. Мы немного опаздываем, а вы знаете, сколько народу собирается в «У Роберты» на поздний завтрак.

– Развлекайтесь, – говорит она, явно надеясь, что у нас не получится.

Она стоит на подъездной дорожке и сердито смотрит на нас, когда мы с Молли садимся в машину.

– Боже. Прости, – тихо говорит Молли. – Можно подумать, что она раньше людей не видела.

– Приятно узнать, что она до сих пор меня ненавидит, – улыбаюсь я.

– Дело не в тебе. Она ненавидит всех адвокатов. Ну, ты знаешь, из-за того, как они расстались с отцом.

Молли откашливается, внезапно ей становится явно не по себе.

– Но тебе, можно сказать, удалось уклониться от пули. С тех пор как у нее появился мужчина, появилась и навязчивая идея, связанная с моими свиданиями. Обычно, если какой-то мужчина оказывается в радиусе четырех футов от ее конченой дочери – старой девы, она готова заплатить за помолвочное кольцо даже до того, как узнает его имя.

– Но ты же совсем не конченая старая дева!

Молли опускает вниз зеркало, расположенное со стороны пассажира, и осматривает свое лицо.

– Наверное, я умеренно хорошо сохранившаяся старая дева.

Я протягиваю руку и закрываю зеркало.

– Прекрати, Молли. Ты красавица.

Она выглядит удивленной.

– Я живу в городе, где правят бал двадцатилетние сильфиды и люди, которые тратят все свои деньги на то, чтобы попытаться сойти за двадцатилетних сильфид, – говорит она. – В сравнении с ними я – старая дева.

– В таком случае, возможно, тебе стоит уехать из этого дьявольского города, – высказываю свое мнение я. – Отправиться туда, где будет оценена твоя прекрасная внешность.

– Например, в Чикаго?

Я краснею, поняв, что она подумала, будто я предлагаю ей переехать в мой город. (Хотя я буду совсем не против.)

– Чикаго – нормальный город. И ты будешь жить рядом с Деззи.

Она улыбается.

– Было бы неплохо жить рядом с Деззи. И поближе к Элиссе. Иногда я чувствую, что я так далеко от всех на Западном побережье.

– Ты на самом деле решишься на переезд?

– Ну, теперь, после того как все перешло в Интернет, это проще. Но мне нравится Лос-Анджелес. Я уже так давно живу там, что, по ощущениям, это мой дом.

Это совершенно понятно, и я не стану говорить о том, чего хочу. Я хочу, чтобы ей хотелось переехать.

– Ты когда-нибудь уедешь из Чикаго? – спрашивает Молли.

– Возможно. Если будут веские основания. Я состою в коллегии адвокатов штата Нью-Йорк. Наверное, будет несложно получить адвокатскую лицензию где-то еще.

«Например, в Калифорнии», – добавляю я про себя.

– А разве не возникнет сложностей, если ты уйдешь из своей фирмы?

Внезапно мне приходит в голову мысль, не говорит ли она про нас – не говоря об этом прямо. Потенциальной целесообразности наших отношений. Поэтому я серьезно задумываюсь над ее вопросом.

– Я заработал очень хорошую репутацию в Чикаго, и благодаря ей ко мне обращается много клиентов. Но в последнее время я задумываюсь, не стоит ли мне что-то изменить. Я мог бы переехать и точно так же заработать репутацию в другом месте или, может, даже открыть собственную фирму. Люди разводятся по всему миру.

– Да, и статистика вызывает тревогу. Из-за нее я задумываюсь, зачем они вообще женятся.

– Потому что свадьба – это романтично, если люди влюблены, – говорю я.

Она молчит какое-то время.

– Я на самом деле никогда не смотрела на это под таким углом зрения, – признается Молли. – И я почти согласна с тобой.

Хорошо.

Я заезжаю на автостоянку перед «У Роберты». Ресторан находится на некотором удалении от оживленных дорог, нужно проехать несколько миль вглубь острова, в противоположную от общественных пляжей сторону. Здание старое, построенное в шестидесятые годы прошлого века, с окнами во всю стену. Мои родители водили сюда нас с Дейвом в дни рождения, тоже на поздний завтрак. А когда Молли впервые согласилась куда-нибудь сходить со мной (мы тогда учились в школе), мне захотелось сводить ее в какое-то особое место. И это место, по мнению меня-подростка, казалось самым особенным из всех.

Когда мы заходим внутрь, я испытываю искушение опустить руку Молли на попу, но не делаю этого. Все вчерашнее – наш разговор, который состоялся вчера вечером, то, как нас тянуло друг к другу, в каком напряжении мы пребывали, – кажется событиями давно минувших дней. Возможно, все дело в разговоре, который я хочу вести с ней сейчас.

На метрдотеле костюм с жилетом, на столах накрахмаленные белые скатерти и хрустальные бокалы для вина. По большей части в зале сидят пожилые пары, которые пьют коктейль «Мимоза», и семьи с гиперактивными детьми, носящимися по залу с тарелками с горками блинов в форме Микки Мауса[83], политых шоколадным соусом и взбитыми сливками.

Выглядит заведение как дом престарелых, и я ставлю под сомнение свой выбор.

По крайней мере, нас сажают за столик у окна, с видом на лагуну, которая находится за рестораном. Уж если собираешься перекусить в доме престарелых, это нужно делать с видом на лебедей.

– Это какое-то странное место, – шепчет Молли, как только от нашего столика отходит метрдотель. – Я помню, что здесь был шведский стол, предлагалась масса закусок на твой собственный выбор, и еще были островки – омлетный и блинный. А ледяные скульптуры были?

– Нет. И мне кажется, что шоколадный фонтан тоже появился уже после нас.

Подходит официантка, чтобы принять заказ на напитки. Молли заказывает капучино с овсяным молоком, а я имбирный чай с лимоном. (Я слишком сильно нервничаю, чтобы пить что-то с кофеином.)

– У нас нет овсяного молока, – извиняется официантка.

– А миндальное? – спрашивает Молли.

– У нас, знаете ли, только обычное молоко, – говорит девушка.

– Хорошо. Пусть будет обычное.

Мы решаем сделать заказ по меню, а не рисковать шведским столом.

– Не хочу подцепить ковид с какой-нибудь колбаски, – заявляет Молли.

После того как с заказом покончено, нам не остается ничего, кроме… разговоров.

Я так нервничаю, что боюсь, как бы меня не стошнило.

Поэтому бросаюсь в разговор, как в омут с головой.

– Спасибо, что согласилась пойти сегодня со мной сюда, – начинаю я и тут же морщусь от того, как диковато официально звучат мои слова.

Молли кивает с серьезным видом.

– Это для меня большое удовольствие, сэр. Спасибо за ваше любезное приглашение.

Ее издевка на самом деле помогает мне немного расслабиться. Нежные насмешки всегда были ее способом выражения теплых чувств.

– Я хотел извиниться за то, что весь последний год не связывался с тобой.

– Ты это уже сделал вчера вечером. Все нормально.

Я качаю головой.

– Нет, это было неправильно. И я должен тебе объяснить почему.

Она хмурится.

– Хорошо. Я внимательно слушаю.

– Вот и отлично.

Молли выжидательно смотрит на меня. Мне неловко и не по себе из-за того, о чем придется говорить. Я так привык быть позитивным, оптимистичным парнем, у которого решены все вопросы. Мне трудно признаться в своей растерянности.

Тем не менее я начинаю.

– После того как Сара-Луиза от меня ушла, я… м-м… в некотором роде пребывал в экзистенциальном кризисе.

Я поднимаю глаза на Молли, чтобы посмотреть, не передернуло ли ее от такого признания, но у нее нейтральное выражение лица. Она кивает мне, предлагая продолжать.

– Дело было не в том, что наши отношения закончились, с этим мое состояние было никак не связано, – быстро продолжаю я. – Я просто понял, что у меня выработался определенный образец поведения. Я бросаюсь в одни отношения за другими без перерыва между ними, не оставляя себе времени вздохнуть или поразмыслить, потому что я хочу сказочную любовную историю. Жена, дети, белый забор из штакетника.

Молли снова кивает, продолжая внимательно меня слушать. Похоже, она не удивлена, услышав все это, и не приходит в ужас. Это немного придает мне сил.

– И если честно, дошло это до меня поздно, а ведь Дейв говорил мне об этом уже много лет, – сообщаю я. – Но, знаешь, может потребоваться немало времени, чтобы осознать собственные образцы поведения, даже если ты их и видишь в какой-то степени. Это нужно пропустить через себя, понимаешь?

– Да, понимаю, – кивает Молли.

Произносит она это так многозначительно, словно сама прошла подобное. Раньше я никому никогда не высказывал эти мысли, поэтому испытываю облегчение от того, что меня воспринимают серьезно.

– Я понял, что ставил себе эти обязательные цели, которые вроде бы должны были быть мотивирующими, но на самом деле они заставляли меня вредить самому себе. Я гонялся за людьми, которые мне не подходят, но встраиваются в схему, выстроенную у меня в голове. Я будто уговаривал себя любить их и ускорять развитие отношений. Я понял, что выбирал женщин, основываясь на определенном списке критериев. В результате складывались отношения, которые вызывали у меня разочарование, а я сам гадал, почему в конце концов всегда оказываюсь в одиночестве. А затем у меня появилось вызывающее беспокойство чувство, что цикл повторяется снова и снова. – Я смотрю прямо в глаза Молли. – И я очень устал от этого, очень.

– Так что же ты хочешь? – тихо спрашивает она.

– Я хочу прекратить планировать, хочу отказаться от навязчивой идеи делать все идеально и просто находиться рядом с человеком, которого обожаю. А этот человек…

Она смотрит мне прямо в глаза, ждет, когда я закончу фразу.

– Молли, этот человек – ты.