Посреди зимы уже ощущался скорый приход весны. Правда, на норвежском острове, который я уже несколько недель называла своим домом, все еще было очень холодно. И темнота продолжала доминировать. Однако солнце теперь показывалось немного чаще. Оно поднималось чуть выше над горизонтом, и дни становились все длиннее.

Днем и темными вечерами мы с Эдвардом рисовали, строили, сверлили и мастерили. Бьерн выразил обеспокоенность, что не сможет внести свой вклад в наше начинание, поскольку не мог ничего брать или носить. И тут мне пришло в голову, что он мог бы развлекать нас во время наших монотонных занятий, используя обширные философские знания, которые мог бы почерпнуть из моих новых книг.

Ремонтные работы были для меня довольно утомительными, поэтому по вечерам, возвращаясь домой, я обычно слишком уставала, чтобы заниматься чтением.

Как раз в тот момент, когда я собиралась нарисовать еще одно облачко-барашка на голубой стене мастерской, Бьерн решил разъяснить мне и Эдварду мысли Марка Аврелия из его работы «Размышления». Марк Аврелий, также известный как Маркус Аврелий, – римский император и философ-стоик. То есть был сторонником разума и рациональности, а также убежден, что мир нужно принимать таким, какой он есть, с самоконтролем и без «разрушительных» эмоций.

– Не уверена, что мне хочется слушать о мыслях Марка Аврелия, – объяснила я Бьерну, прежде чем он смог углубиться в свои рассуждения. – В конце концов, мы уже узнали от Экхарта Толле, Бронни Вэр и Германа Гессе, что эмоции ни в коей мере не разрушительны и чувства по меньшей мере так же важны, как и мысли. В сущности, Толле и Аврелий противоречат друг другу в самой своей сути, поскольку Толле называет разум «болезнью» или «зависимостью», которая мешает нам понять смысл жизни. В то время как Аврелий, по-видимому, делает то же самое с чувствами. Честно говоря, я нахожу подход Экхарта Толле очень убедительным.

– Я и не утверждаю, что он неубедителен, – ответил Бьерн. – Но неужели ты бы хотела довольствоваться лишь одной концепцией? Разве не хочешь еще немного расширить кругозор?

Этим призрак задел мое эго. Я считала себя человеком, жаждущим знаний и отрытым миру. Как я могла сказать «нет»?

– В философии нет ни одной истины, ни одного ответа, – продолжил Бьерн. – И подход философов-стоиков может быть весьма утешительным, особенно для тебя.

Я держала кисть в нескольких миллиметрах от стены.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Для Аврелия было очевидным, что все происходящее на земле подчиняется универсальному порядку или космическому разуму, который он называет «логос», и что ничто не происходит случайно, – объяснил Бьерн. – Это означает, например, что никакая потеря не бессмысленна, а любой болезненный опыт и любой удар судьбы имеют значение.

Он намекал на смерть моего деда, которая первоначально сподвигла меня на это путешествие.

Меня осенило, как некоторые люди могут найти утешение в вере, что потеря любимого человека не бессмысленна, а была предопределена и привела к чему-то другому, может, даже к лучшему.

При этой мысли я испытала облегчение. С другой стороны, подобное утверждение могло вызвать гнев и разочарование у тех, кто пострадал, особенно когда молодые люди внезапно умирали или родители теряли детей, например, в автокатастрофе или из-за болезни.

Я осторожно взглянула на Эдварда, который тоже рисовал облака на стене в нескольких метрах от меня. Он был молчалив, и я задалась вопросом, мог ли он рассматривать смерть Хлои как нечто, имеющее значение. Возможно, для него она была больше, чем болезненная и несправедливая ноша.

– Не знаю, что об этом думать, – задумчиво пробормотала я.

– Разумеется, мы должны рассматривать его работы в историческом контексте, – продолжил Бьерн. – Во времена Аврелия смерть была вездесущей, и ему пришлось пережить потерю многих членов семьи, в том числе собственных детей.

– Хм, понятно, что…

– Во всяком случае, он считал, что не нужно бояться смерти, ведь все и так умирают. Страх не поможет нам, потому что смерть неизбежна. И кроме того, по словам Аврелия, она в любом случае наступает в нужное время в нужном месте.

Теперь я повернулась к Бьерну, уперевшись руками в бедра. При этом испачкала кистью брюки, но мне было все равно. На них и так множество пятен краски.

– Ты так думаешь и о своей смерти? – поинтересовалась я. – Разве тебе не хотелось бы остаться на земле подольше? Я имею в виду живым?

Бьерн задумчиво пригладил бороду.

– Не знаю, – пробормотал он.

– И кроме того, если все предопределено, зачем нам ставить цели и строить планы? – продолжила я. – За что бороться, если все происходит так, как задумала какая-то высшая сила?

– Можно посмотреть на это так, как ты сейчас это описываешь, – внезапно обратился ко мне Эдвард, – и подумать, будто наши действия не имеют значения, потому что мы все равно когда-нибудь умрем. – Он отложил кисть и сел на стул. – Или можем признать, что именно мы придаем смысл нашему существованию и делаем то, что считаем значительным.

Это утверждение напомнило мне один из моих первых разговоров со смотрителем маяка. Тогда он сказал нечто очень похожее. Хотя в то время я полагала, что поняла и усвоила его точку зрения, но, по-видимому, мне потребовалось небольшое напоминание об этом.

– Именно потому, что жизнь может закончиться в любой момент, так важно не тратить время на скуку, раздражение или гнев, – продолжил Эдвард. – Каждый момент важен. Каждый миг должен быть наполнен любовью, вниманием и благодарностью. Даже если мы застряли на тяжелом этапе или с нами случилось что-то плохое, для любви и благодарности всегда есть место.

– Именно так это видит Аврелий, – подтвердил Бьерн. – Он был противником нытья, ворчания и бездействия и поощрял эффективное использование времени. По сути, для него смысл жизни заключается в том, что мы не тратим впустую драгоценное время, а наслаждаемся им и сознательно подходим к этому. Он призывал вести добродетельную жизнь и каждому сыграть свою важную роль.

– Понятно, – ответила я и отложила кисть.

– Толле и Аврелий во многом схожи, – продолжил Бьерн, который полностью окунулся в свою стихию. – Аврелий писал, что мы должны не бояться страданий и боли, а скорее принимать их как часть жизни. И в работе Толле я прочитал, что боль возникает только из-за неприятия того, что есть в настоящем. По его мнению, из-за нашего сопротивления мы сами порождаем боль.

– Если мне грустно из-за смерти дедушки и я бы хотела, чтобы он все еще был здесь, я сопротивляюсь происходящему? И тем самым сама создаю собственную боль? – спросила я, чувствуя, как эмоции берут верх. – Значит, тем самым я несу ответственность за свою боль? Разве можно возложить вину за ужасные события на жертв событий? Это совершенно неправильно.

– Можно так сказать, – ответил Бьерн, скривившись. Я не понимала, что значило выражение его лица, но, вероятно, он прочитал мои мысли и тоже заметил, насколько противоречивой можно считать подобную позицию.

В отчаянии я потерла лицо руками.

– Я не понимаю. Я думала, что должна допускать проявление всех чувств и они важны, а теперь ты говоришь мне, что боль – это что-то плохое. Ее нельзя чувствовать, и, кроме того, я сама ее создала. Это же абсурд какой-то!

– По-моему, имеется в виду другое, – вмешался Эдвард. – Я не думаю, что суть в том, что, если с нами случится что-то плохое, мы будем нести за это ответственность. Однако мы отвечаем за то, как относимся к событиям в жизни. То, что произошло, уже свершилось, и это невозможно изменить. Но то, как мы строим жизнь здесь и сейчас и как реагируем на происходящее, находится в пределах нашей власти. Это наша ответственность.

Я задумчиво кивнула. Объяснение Эдварда имело большой смысл. Тем не менее у меня кружилась голова.

Эдвард, казалось, заметил мое умственное истощение и вскочил со стула.

– Знаете что?

– Что? – спросили мы с Бьерном в один голос.

– Я думаю, мы снова слишком многое держим в голове, – продолжил он. – Мне интересно, что мы знакомимся с различными философскими трудами о смысле жизни и обсуждаем их. В конце концов, благодаря этому мы уже смогли определить несколько важных элементов полноценной жизни, например осознанность, самоопределение и подлинность, принятие и так далее. Но иногда мы можем перемудрить.

– Вот мы и вернулись к Экхарту Толле, – прервал его Бьерн.

– Неважно, к кому мы вернулись или не вернулись, – сказал Эдвард и постарался оставить закрытым философский ящик Пандоры. – Судя по моему опыту, есть вещь, которая особенно хорошо помогает, когда человек запутывается в своих мыслях.

– Интересно, – сказала я, энергично кивая. – Что тебе помогает в таких случаях?

Только смерть превращает жизнь в подарок.