Когда мы с Джоши вошли внутрь маяка, нас, как и во время первого визита, встретили уютное тепло и восхитительный аромат. На этот раз это был пикантно-пряный запах помидоров, чеснока и сыра. Из-за изящно изогнутой винтовой лестницы появился Эдвард, будто ожидавший нашего появления. Тепло улыбнувшись, он жестом пригласил нас войти.

– Какой приятный сюрприз, – сказал он, и в голосе прозвучала радость, но отнюдь не удивление. Будто он знал, что мы придем в это время.

– Я только что закончил с готовкой. Надеюсь, ты хочешь есть?

Я кивнула, засмеявшись, и порадовалась, что на этот раз у меня был с собой кошелек. Правда, во время последнего посещения Эдвард сказал, что не хочет брать с меня деньги. И все-таки мне показалось неуместным снова позволить какому-то мимолетному знакомому накормить меня.

«Может, стоит пригласить его к себе на ужин?» – подумала я. Однако мои кулинарные способности определенно проигрывали его. Бьерн вполне мог сотворить что-то нехорошее из ревности, а мне совершенно не хотелось, чтобы Эдвард присутствовал на таком представлении.

Я сняла с Джоши зимнюю красную попону и скинула с себя несколько слоев одежды. К этому времени Эдвард уже вернулся с кухни с большим подносом. Он поставил его на обеденный стол и расставил две дымящиеся тарелки с томатным супом, большую корзинку с домашним чесночным багетом, противень с запеченным сыром и миску с салатом. Для Джоши поставил на пол мисочку с водой и кость.

– Ух ты, Эдвард, нет слов, – сказала я с восхищением и почувствовала, как потекли слюнки. – Просто восхитительно!

– Угощайся, – ответил он и сел за стол. В течение нескольких минут слышались только звон столовых приборов о фарфоровую посуду и чавканье Джоши. Мне показалось удивительным, что с Эдвардом комфортно не только разговаривать, но и молчать. Мне часто было труднее молчать с кем-то, чем разговаривать, особенно с незнакомцами и людьми, кого я знала не так давно.

Но в том замечательном месте, которое могло бы стать местом действия уютного романа, я могла быть полностью собой – свободной от социальных ожиданий, которые в этой ситуации, несомненно, предусматривали светскую беседу.

– Я хотел бы тебе кое-что показать, – наконец сказал Эдвард, указывая на винтовую лестницу в центре комнаты. – На втором этаже находится мастерская моей жены. Хлоя была художницей, и у меня ощущение, что некоторые из ее работ понравятся тебе.

Я с любопытством проследила за его взглядом, будто могла видеть картины, мерцающие сквозь потолок.

– С удовольствием, – ответила я, и больше всего захотелось спросить, почему Эдвард говорил о Хлое в прошедшем времени. Однако я уважала его частную жизнь. Он рассказал бы больше, если бы был готов.

Вскоре мы поднялись по крутой лестнице. Джоши последовала за нами вприпрыжку. Галерея представляла собой открытое, залитое светом пространство, почти полностью занимавшее второй этаж маяка. Из больших круглых окон открывался изумительный вид на море. Через окна комнату заливал мягкий естественный свет. Стены были выкрашены в белый цвет и служили фоном для многочисленных картин, которые там висели.

Работы Хлои действительно впечатляли. Они варьировались по жанру: от реалистичных портретов и пейзажей до абстрактных композиций в ярких цветах.

Казалось, каждая работа рассказывала собственную историю, каждый мазок кисти выражал эмоцию. Некоторые картины были большими и впечатляющими, другие маленькими и скромными, но все были написаны с такой страстью и самоотдачей, что не оставили меня равнодушной.

В центре комнаты стоял большой старый рабочий стол, где лежали тюбики с краской, кисти и другие принадлежности для рисования. Казалось, будто Хлоя работала там совсем недавно. У окна стоял мольберт, на котором была наполовину законченная картина: портрет ребенка, настолько детальный и реалистичный, что я почти ожидала, что персонаж заговорит в любой момент.

Все в той комнате – от произведений искусства на стенах до брызг краски на деревянном полу – свидетельствовало о глубокой любви к искусству и неустанном стремлении к творческому самовыражению. Словно Хлоя присутствовала в тот момент в каждом мазке, который она оставила.

– Я не думала, что после нижнего этажа это место удивит меня, но ошиблась, – прошептала я. – Эти картины прекрасны.

– Хлоя любила живопись, – сказал Эдвард, и в голосе звучала целая вселенная эмоций: любовь, грусть и многое другое.

– Искусство было для нее ежедневным стимулом. Искусство заставляло мою Хлою вскакивать по утрам с постели. Оно придавало ее жизни смысл. Для нее было самым ужасным, когда она оказывалась слишком слаба, чтобы рисовать. Больше не иметь возможности выходить на улицу, самостоятельно подниматься по лестнице или принимать душ – все это лишало ее радости жизни. А когда она больше не смогла держать в руке кисть, сияние в ее глазах погасло.

Эдвард смахнул слезинку с уголка глаза, и мне пришлось взять себя в руки, чтобы не броситься с рыданием ему на шею. Видимо, он заметил мой порыв и, улыбнувшись, отмахнулся.

– Вообще-то я не собирался рассказывать ничего такого грустного, – сообщил он, выпрямляясь. – Знаешь, иногда меня охватывает со всей силой боль от потери, хотя я хочу радоваться тому, что мы были друг у друга и могли разделить нашу жизнь. В большинстве случаев я так и делаю. У Хлои было слишком мало времени на этой земле, но боже мой, в ней была сама жизнь! Мы так сильно любили друг друга, и она всегда находила что-то прекрасное, что-то, чему мы радовались.

Две слезы скатились по моим щекам, и я почувствовала потерю своего деда так сильно, как не ощущала уже много недель.

Помимо этого, я почувствовала скорбь по человеку, которого не знала, но так хотела бы узнать. Я достала из кармана брюк носовой платок и высморкалась. Звук был слишком громким, и к тому же прозвучал крайне неуместно. Мы с Эдвардом не смогли удержаться от смеха.

– Извини, – сказала я, снова сморкаясь. – Ужасно грустно, когда умирают любимые люди. Иногда я ненавижу смерть, потому что она нас обкрадывает.

– Хм, – произнес Эдвард, задумчиво поглаживая рабочий стол покойной жены. – Я смотрю на это несколько иначе. Разве смерть не показывает нам в первую очередь ценность жизни? – Я скептически взглянула на него. – Ты считаешь, что смерть лишает нас близких, – продолжил он. – Или даже множества шансов и возможностей, если дело касается нас самих. Я же думаю, что смерть дарит нам подарки. Она гонит и побуждает нас делать что-то за то время, которое мы проводим на этой планете. И в конце концов, она может представлять собой избавление. Она может освободить людей от боли и тягот, перенести в другое место, что бы это ни значило для каждого человека.

– Это гораздо более позитивное определение смерти, – отметила я.

– Она дарит принятие и душевный покой, – добавил Эдвард. – В любом случае, у Хлои было такое стремление, и помимо нашей любви и ее привязанности к природе, именно искусство и создание этих замечательных произведений придавало ее жизни смысл. Она сама говорила это.

Джоши перевернулась на спину и попыталась укусить свою лапку. В тот момент она была расслабленной и беззаботной.

– Думаю, тогда смыслом моей жизни было бы писать романы, – сказала я, наклоняясь к Джоши, чтобы почесать ей живот.

– Отличное творческое занятие, – восхитился Эдвард. – Тем более истории, как и картины, могут тронуть людей на многих уровнях и сподвигнуть на что-то.

– Да, верно. Только с тех пор как я сознательно пытаюсь придать своей жизни более глубокий смысл, мне, как ни странно, особенно трудно писать. Иными словами, с тех пор как я начала поиски смысла, я не написала ни одной удачной главы.

– В чем может быть причина?

– Если бы я знала… – протянула я, разочарованно пожав плечами. – Возможно, в последние недели я все чаще думала, что это может быть не все. Я имею в виду, что однажды я тоже умру, и несколько историй… Неужели это все, что я создала за свое драгоценное время?

– Для меня твое занятие звучит вполне осмысленно, но если ты сама не веришь в себя, это мало что значит. В смысле, ты можешь ответить на свои вопросы только сама. Лишь ты можешь решить, что считаешь значимым и что для тебя составляет смысл жизни, – произнес Эдвард спокойным тоном и подошел к абстрактной картине. На ней была изображена игра оттенков синего и зеленого, напоминающая лес и небо. В центре яркие, почти белые штрихи, которые казались лучами света.

– Как тебе эта картина? – спросил он.

– Думаю, это очень красиво.

– Правда?

Я рассмеялась.

– Думаю, это очень красиво. Хотя мне больше нравятся реалистичные изображения, вот это, например.

Я указала пальцем на изображение пожилой женщины. Ее глаза были центром картины. Казалось, они рассказывали историю, которую невозможно передать словами. Они искрились радостью, настолько сильной, что выглядели почти осязаемыми. И все же в них была глубина страдания, которая заставляла задуматься о том, через что она прошла в своей жизни.

Эдвард состроил гримасу и снова рассмешил меня.

– Видишь, у всех разные вкусы.

– В жизни есть определенные вещи, которые считаются красивыми и хорошими или менее красивыми и, может быть, даже оцениваются как плохие, – возразила я.

– Например? – заинтересованно спросил Эдвард.

– Например, свадьбы изображаются как повод для празднования, а разводы – как повод для грусти, а иногда и стыда.

– Звучит убедительно, тебе не кажется?

– Да. Конечно, свадьбы – это замечательно. Праздник любви… Что может быть прекраснее? Но подумай: если кто-то решает расторгнуть брак, потому что супруги поняли, что их история окончена и оставаться вместе значит мучить друг друга, что их ждет новая любовь… Разве это не должно быть поводом для праздника?

Эдвард медленно кивнул.

– Потому что, когда мы празднуем свадьбы и рассматриваем разводы как нечто исключительно негативное, это похоже на то, что мы ценим любовь двух людей друг к другу больше, чем любовь двух людей к самим себе, – не останавливалась я.

Джоши вскочила и залаяла тоном, который я оценила как одобрение. Эдвард тоже признал мою правоту.

– Одна моя знакомая, например, развелась несколько месяцев назад, – продолжила я. – Они с бывшим мужем разлюбили друг друга и вместе решили, что у них больше нет будущего как у пары. В то время как все поздравляли ее со свадьбой и дарили щедрые подарки, Доротея, так зовут мою знакомую, получила после развода лишь грустные слова и сочувственные взгляды. И при этом была довольна своим решением! – Я почувствовала, что начинаю злиться из-за темы. – Итак, она сделала что-то, что я посчитала невероятно смелым: сфотографировалась с воздушным шаром и несколькими разноцветными серпантинами, написав под ними «Счастливого развода», а затем разместила фотографию в своем профиле в Интернете.

– И таким образом показала своему окружению, что не позволяет общественным нормам определять ее жизнь, что она выбирает свой путь сама, – сделал вывод Эдвард. – Точно так же, как мы можем найти смысл и привести остальные аспекты жизни в соответствие с нашими ценностями и видением.

– Совершенно верно, и все же общество доставляет нам в этом много трудностей. Конечно, Доротея не ожидала подарков и поздравлений, как на свадьбу. Но из семейного окружения пришли враждебные комментарии, когда она опубликовала фотографию. Как думаешь, почему?

– Возможно, ее окружение испугалось этой нетрадиционной точки зрения, – размышлял вслух Эдвард. – Крушение наших устоев может внушать страх. А некоторые люди реагируют на страх, впадая в ярость и переходя в режим защиты или даже нападения. Может, они взглянули на собственные несчастливые отношения и были разочарованы тем, что Доротея смело выступила в защиту своего счастья, в то время как они не могли набраться смелости. В конечном счете размышлять можно долго, и выбор вероятных причин практически бесконечен. Вот почему я считаю целесообразным в таких случаях снова переключить внимание на себя и не зависеть от мнений и настроений других.

– Сказать легко, – ответила я с разочарованием. – И это не ограничивается темой любовных отношений. Общество вмешивается во многие другие сферы.

Эдвард внимательно посмотрел на меня. Ему не нужно было задавать никаких вопросов, чтобы я продолжала говорить.

– Для многих людей создание семьи и дети – центр их мира и цель существования. Не пойми меня неправильно, я считаю, это замечательно, когда люди становятся родителями и считают детей смыслом своей жизни. Дети – это подарок, и я уверена, что любовь, которую они приносят родителям, несравнима ни с чем.

Я глубоко вздохнула, прежде чем снова заговорить. Возможно, боялась быть отвергнутой или признаться себе в истине, которая временами казалась мне чуждой, но при этом во мне пробудился тот внутренний голос, который постоянно спрашивал: «Что, если ты пожалеешь об этом? И тогда будет слишком поздно?» Теперь я хотела заставить его замолчать и быть честным в отношении меня и моих взглядов. И в конце концов, продолжила:

– Однако я не уверена, что у меня будут дети. Во-первых, я до сих пор не нашла человека, с которым хотела бы создать семью. Знаю, что некоторые выбирают стать матерью-одиночкой или отцом-одиночкой, например, путем искусственного оплодотворения или усыновления. И я восхищаюсь их мужеством и силой. Но для меня об этом не может быть и речи. Написание книг – вот страсть и цель всей моей жизни. Я вложила столько времени и энергии в свою работу и счастлива тем, чего достигла. Хотя часто чувствую, что этот образ жизни не выглядит наполненным смыслом и ценным в глазах общества. Как ты на это смотришь?

Эдвард задумчиво потер подбородок, выглядя при этом очень философски.

– Я думаю, ты во многом права. Общество склонно отдавать предпочтение одному образцу жизни и отказываться принимать другие. И это правда, что такое отношение подталкивает многих идти в определенном направлении, побуждает их принимать решения, которые необязательно соответствуют их реальным желаниям и потребностям. Однако важно помнить и то, что общество – не монолитный блок, оно состоит из множества разных людей, у каждого свои взгляды и представления. Иногда самые громкие голоса могут заглушать голоса других и создавать впечатление, будто они представляют большинство, даже если это не так. – На мгновение Эдвард замолк, затем продолжил: – Я считаю, важно помнить, что цель жизни определяется не извне, а нами самими. И если написание книг настолько значимо для тебя, это так же ценно и законно, как и воспитание детей для других. Задача общества не в том, чтобы судить о ценности нашего жизненного выбора. И не наша задача позволять этим суждениям влиять на нас.

Важно только то, чему мы придаем смысл.