Майские праздники Марго просидела дома. Просыпалась поздно, долго валялась, размышляла, потом выползала на кухню, пила чай с бутербродом, и снова валялась, и снова думала, думала, думала.

Вечером в понедельник, когда спала температура, она пошла выносить мусор. Из почтового ящика торчали газеты, она вспомнила, что уже несколько дней не вынимала почту, сбегала за ключом. Под газетами лежал длинный узкий конверт с напечатанным на машинке адресом. Марго достала его, вернулась домой, положила на кухонный стол и долго-долго на него смотрела. Потом решилась, подышала на конверт, осторожно отделила склеенные края, вытащила тонкий желтоватый листок. С листка смотрело на нее круглое девичье лицо с волосами-ветками. «Уважаемый(ая) товарищ Бородина, – было написано под лицом, – спасибо за присланный вами рассказ „Путешествие в другую сторону“. Мы внимательно прочитали его и вынуждены с сожалением сообщить вам, что он не подходит для публикации в нашем журнале.

С уважением,

Редакция журнала».

Она посидела еще немного, потом отнесла листок и конверт в комнату, сложила в папку с надписью «Ответы», аккуратно завязала тесемки и убрала папку в стол. Вот и все. И этот ее рассказ тоже отвергли все журналы. Неделю назад она бы расстроилась, даже впала в отчаяние. Сегодня она прочитала отказ, словно поставила точку. Прежняя жизнь отлетела, отпала, опала легко и бесшумно, как опадают с дерева осенние листья.

Весь вторник она проверяла тетради, а когда кончила проверять, встала из-за стола с точным и ясным планом, словно вычитала его в последнем сочинении, в объяснении, почему с Сережей Тюлениным подружиться проще, чем с Олегом Кошевым.

Матери она решила пока ничего не говорить, Глебу же сказать, что им надо расстаться на время, подождать. Так она ему завтра и объявит, и он, скорее всего, согласится. Что случится, если он не согласится, она не знала и решила пока об этом не думать.

Первым уроком в среду была литература, 10 «Б». Она прочитала классу «Я знаю, никакой моей вины» и заговорила о Теркине. Ребята были взвинчены, неспокойны, она чувствовала это, не глядя на них, не говоря с ними, но молчала – ей нечего было им сказать. К концу урока в кабинет заглянула старшая пионервожатая Танечка, объявила звонкой скороговоркой: «Маргарита Алексеевна, вас директор просила зайти на перемене». Марго кивнула, спиной чувствуя тревожную волну, прошелестевшую по классу.

Со звонком она встала, ободрительно улыбнулась им и вышла, стараясь держаться уверенно и спокойно. В кабинете директора сидела Калерия Аркадьевна. Директриса стояла у окна, спиной к двери. На столе, огромном, роскошном директорском столе лежала синяя тетрадь, отбрасывая на полированную поверхность голубоватую неясную тень.

– Что скажете, Маргарита Алексеевна? – спросила директриса, возвращаясь к столу, и Привалова улыбнулась хищно, плотоядно.

– Ребята понаписали глупостей, – медленно начала Марго. – Каких именно, я не знаю, поскольку не читала, но, судя по реакции Калерии Аркадьевны, больших глупостей, и много.

– Глупости? – взвизгнула Привалова. – Это вы называете глупости? Нет, вы послушайте, послушайте!

Она потянулась к столу, но директриса плотно прижала тетрадь ладонью, отрезала:

– Калерия Аркадьевна, все согласны, что высказывания в ваш адрес оскорбительны, нет смысла их тут повторять.

– Не только в мой! – взвизгнула Привалова. – Вы читали, что они про вас написали? Про Элеонору Максимовну?

– Читала, читала, – усмехнулась директриса, и Марго показалась на краткий миг, что она улыбается. – Я все прочла, от корки до корки. Грубо, вульгарно, местами оскорбительно. Иногда остроумно, надо отдать им должное, тем не менее жаль, что классная руководительница позволила это… – Она замолчала, ища слово.

– Безобразие! – крикнула Привалова, и директриса согласилась со вздохом:

– Безобразие.

– Это была тетрадка, куда записывали всякие смешные вещи, – сказала Марго. – Смешные вещи, интересные вещи. Нечто вроде классного общего дневника, что-то, что останется у них на память о школе. Я не оправдываю…

Привалова издала неприятный горловой звук, привстала со стула, но директриса властным жестом усадила ее обратно.

– Я не оправдываю ребят, – повторила Марго, – хоть и не знаю, в чем конкретно их можно обвинить, я ведь не читала. Но я согласна, что оскорбления и нецензурная брань недопустимы. Только… Дело в том, что тетрадь эта – она писалась не для нас. Мы не должны были это читать. Это их классная внутренняя тетрадь, их общий дневник. Люди вольны писать в своих дневниках все, что угодно, ведь дневники не предназначены для публичного чтения.

– Видите! Видите, Нина Анатольевна! – закричала Привалова. – Я предупреждала вас, я вам говорила.

– Калерия Аркадьевна! – хмурясь, резко перебила директриса.

– Ученики всегда смеются над учителями, – сказала Марго. – Сколько существует школа, столько и смеются. Это часть профессии, если хотите. Дети наблюдательны и безжалостны. Все и всегда.

– И вы считаете, что наказывать их не за что? – язвительно поинтересовалась директриса.

– Я считаю, что читать личные записи без разрешения нельзя никому, даже учителю. Если кто-то прочитает чужой дневник и вычитает там что-то неприятное о себе самом, винить ему некого, только себя.

– Нина Анатольевна, – снова не выдержала Привалова, – да что же это такое?!

– И наказывать не нужно? – повторила директриса.

– Нельзя наказывать человека за то, что он думает, – твердо сказала Марго. – Даже если он эти мысли записывает. Но можно и нужно наказать их за то, что занимались этим на уроке. За это класс должен извиниться перед Калерией Аркадьевной.

– Ребята знают, что вы так думаете?

– Да, знают.

Директриса встала, прошлась по кабинету. Привалова заметила странно спокойным голосом:

– Ровно как я и говорила, Нина Анатольевна. Как можно работать в такой обстановке? Чему такие учителя детей учат?

– Нравственности, – не сдержалась Марго. – Литература – это в первую очередь о нравственности.

Зазвенел звонок, Привалова встала, сказала:

– Если вы не примете меры, Нина Анатольевна, я в роно пойду, в гороно пойду, я этого так не оставлю.

– Зайдите ко мне после уроков, Калерия Аркадьевна, – велела директриса. – А вы, Маргарита Алексеевна, останьтесь, у вас ведь окно.

Марго кивнула. Привалова вышла, аккуратно придержав дверь.

– Я тебя прошу, Маргарита Алексеевна, – сказала директриса, едва дверь закрылась. – Прекращай ты эти игры, работай нормально. Вот объясни мне, зачем ты разрешала эту тетрадку? Воспоминания им нужны, скажите пожалуйста. Выпускной альбом у них есть для воспоминаний. Не смотри ты на меня такими глазами, я не ретроград и не мракобес, я просто трезвомыслящий человек. Все, чего ты добьешься, если не прекратишь, – на тебя жаловаться пойдут, в роно, в гороно, а там никто твои прекрасные речи слушать не станет, уж поверь мне. Я тебе выговор объявляю, строгий, но пока без занесения. Не за то, что они понаписали, а за то, что ты, классный руководитель, не знаешь, что твой класс творит.

– Нина Анатольевна, а можно мне почитать тетрадку? – попросила Марго.

– Нельзя, – отрезала директриса. – Все, иди.

Вечером, вернувшись от матери, Марго допила остатки портвейна, подумав мельком, что вот так, наверно, люди и спиваются, заливая вином неприятности и беды. Загибая пальцы, она вспомнила последнюю неделю: мать в больнице, усыновление, Волкова с ее странным рассказом, скандал с тетрадкой, директриса с ее угрозами, очередной отказ из очередного журнала. И Глеб, с которым непонятно, что делать. А ведь всего месяц назад, размышляя о своей жизни после третьего отказа из издательства, она находила ее пустой и скучной, недостойной настоящего писателя. Бойтесь своих желаний, вспомнила она, усмехнулась невесело, глянула на часы и побежала в душ. Через час предстояла встреча с Глебом, и, хотя Марго твердо решила сделать ее последней, выглядеть хорошо хотелось все равно.

Глеба она заметила издали, он сидел на лавочке в парке перед кинотеатром «Спутник», боком к ней. На коленях у него лежали три розы, крошечные аристократические головки на длинных голенастых стеблях, но вид был невеселый. Хотя это было хорошо для ее плана, Марго почему-то расстроилась. Она подошла, поздоровалась, он вскочил, протянул ей цветы, заметил:

– Мы так недавно знакомы, что я даже не знаю, какие ты любишь.

– Я люблю всякие, – сказала Марго, – но это неважно. Я хочу тебе что-то сказать, только, пожалуйста, не перебивай, дослушай до конца. Тебе сейчас трудно, после бабушки, у меня тоже всякие сложности, если мы продолжим встречаться, мы только все испортим. Я не могу тебе объяснить сейчас, но не было в моей жизни худшего времени для романов. Давай сейчас расстанемся и встретимся через год. На том же месте в тот же час. За год и тебе станет легче, и у меня как-нибудь образуется. И я тебе тогда все расскажу, обещаю.

Он молчал. Марго села на лавочку, похлопала приглашающе рукой. Глеб сел рядом, сказал:

– Год – это долго. Очень-очень долго.

– Ну, давай через полгода, – согласилась Марго. – Давай 31 декабря. Или 1 января, новый год, новое начало.

– Можно я тебе буду иногда звонить?

– У меня нет телефона.

– Тогда писать.

– Пиши, – засмеялась Марго. – Но я не обещаю, что буду отвечать. Не из вредности, я просто, честно, на самом деле, не знаю, что случится со мной в эти полгода.

– А что может случиться? – встревожился он. – Ты что, больна?

– Я совершенно здорова. А все остальное – 1 января, – сказала она, вставая.

– Давай хотя бы в кино сходим, – предложил он.

– Не стоит.

– А можно я тебя поцелую, на прощанье?

– Не надо, Глеб. До 1 января.

Она быстрым, легким движением коснулась его щеки, развернулась и пошла, чувствуя спиной его взгляд. Прошла через парк, свернула за угол, осторожно, незаметно выглянула из-за угла. Он все еще стоял и смотрел ей вслед. И все равно было обидно, что он так легко согласился.

Вернувшись домой, она открыла зеленую тетрадь, перечитала записи последней недели. Проще всего было сходить в загс. В телефонном справочнике, Борькином наследстве, значилось шесть загсов, по загсу на район. Центральный дворец бракосочетания, построенный лет десять назад, отпадал сразу. Отпадал и загс в Заречном районе, где жила Волкова, – весь район был сплошной новостройкой.

Оставалось четыре, и она выбрала самый близкий к общежитию – Кировского района, прикинула, как до него добираться. Мать выписывали послезавтра, и за оставшиеся два дня надо было успеть как можно больше. Она поставила вариться щи и компот для матери и полночи просидела, проверяя контрольные семиклассников по русскому. Когда становилось совсем невмоготу, она выпивала очередную чашку чая и напоминала себе, что до конца учебного года в седьмых классах остается всего пять недель.

До загса она добралась на такси, вошла в красивое здание с колоннами и эркерами, бывший купеческий особняк Соломатовых, до сих пор известный в городе как Соломатин дом, прошла по длинному коридору. Отдел регистрации смертей, отдел регистрации рождений, и вот оно, отдел регистрации браков. Возле двери сидела молодая пара, девушка смотрела на парня, парень смотрел в пол.

Марго села на соседний стул. Парень поднял голову, посмотрел на нее равнодушно, девушка жизнерадостно сказала:

– Сейчас наша очередь, а потом они закроют. Они до трех принимают.

– Мне только узнать кое-что, я быстро, – попросила Марго.

– Спрашивайте, – сказал парень, – на здоровье.

– Но мы тогда не успеем, – возмутилась девушка.

– В другой раз придем.

– Нет, – сказала девушка. – Ни в какой не в другой, в этот. А вы подождите. Может, нас быстро запишут, тогда и на вас время останется.

Пришлось ждать. Пара вышла из кабинета без десяти три, Марго вошла, не дожидаясь приглашения, села. Немолодая женщина, неестественно рыжая и кудрявая, в пестром платье и крупных янтарных бусах, подняла на нее глаза и сказала:

– Без жениха не…

– У меня нет жениха, – перебила Марго. – Мне нужна справка из архива. Свидетельство о браке, свидетельство о смерти, любые документы о моих родителях. Видите ли, я только неделю назад узнала, что я приемная дочь, и…

– Минуточку, минуточку, – резко махнув рукой, остановила ее женщина. – Во-первых, кто вы такая? Паспорт у вас есть?

Марго протянула ей паспорт, два свидетельства о рождении и свидетельство об усыновлении. Женщина надела очки, взяла документы и минут десять изучала их внимательно и подозрительно. Марго показалось, что она их даже понюхала.

– Так что вы хотите? – наконец спросила женщина, продолжая разглядывать бумаги.

– Найти документы, связанные с моими родителями. Любые.

– Поиски в архиве могут занять время.

– Сколько времени? – быстро спросила Марго.

– Месяца два-три.

– А нельзя ли как-то ускорить этот процесс? Я буду вам очень, очень благодарна.

Женщина окинула ее долгим оценивающим взглядом, сказала медленно:

– Я постараюсь.

Прижимая бумаги к груди, она вышла в соседнюю комнату, тщательно прикрыв за собой дверь. Марго взяла со стола чистый лист, написала школьный телефон, объяснила вернувшейся женщине:

– Это рабочий телефон, я в школе работаю. Если меня не будет, если я на уроке, скажите просто, что документы для меня готовы, мне передадут.

Из загса она отправилась к матери, оттуда – на кладбище, где лысый директор, печально качая головой, долго перебирал старые серые папки, но ничего не нашел. Марго дала ему трешку, он недовольно скривился, но денег больше не было, и она сделала вид, что не заметила. Домой она добралась уже в девятом часу, но заходить не стала, а позвонила в квартиру напротив. Высокому худому старику, открывшему красиво обитую дверь, она сказала, что согласна редактировать его мемуары, что просит за работу пятьдесят рублей и готова начать через три недели, первого июня.

В пятницу мать выписали. В такси она сидела бледная, напряженная, все время придерживала повязку на глазу, войдя в квартиру, сказала грустно:

– И делать нельзя ничегошеньки, и телевизор смотреть не велели цельную неделю.

– Я буду смотреть и тебе пересказывать.

– Знаю я твои пересказы, – отмахнулась мать. – Все тебе не то и не так. Ты мне лучше скажи, ты сколько дней полы не мыла?

– Я мыла! – оскорбилась Марго. – Специально вчера вечером все отдраила.

– А до этого две недели грязь копила?

– Вот скажи мне, ну как, как ты видишь? Как ты можешь знать?

– Да я не полы вижу, – засмеялась мать, – я тебя вижу.

Марго включила радио, поставила чайник, разобрала больничную сумку. За чаем мать рассуждала о том, как она славно будет жить на пенсии, только бы вернуться поскорее к обычной жизни, когда все можно. Марго кивала, но слушала вполуха, думала о своем. Предположим, пойдет она в милицию, и, предположим даже, что там будут замечательные люди, которые бросят все свои срочные расследования и захотят ей помочь. Предположим, что дело сохранилось и его нашли. Предположим, даже раскрыли и поняли, кто и почему. И что дальше? Что ей это даст? Уж лучше еще раз сходить к Волковой, наверняка она еще чего-нибудь вспомнит, расскажет, каким человеком был этот Семен-Самуил, что любил, кроме детей и работы, о чем грустил, чему радовался.

– Совсем ты меня не слушаешь, – сказала мать. – Да и чего меня слушать, жизнь моя неинтересная, и биография моя вся на один листок помещается. Как пришла в садик работать с одним листком, так и ушла с одним листком, даром что двадцать три года вкалывала.

– Биография, – повторила Марго. – Ну конечно, автобиография. Все должны писать автобиографию.

– Ты чего это? – испугалась мать. – Где должны, зачем?

– Это, мам, ничего, это я так, – сказала Марго. – Все хорошо, я ужасно рада, что ты дома. Налить тебе еще чаю или просто поужинаем? И капли, капли надо тебе закапать, не забыть.

В четверг, в свободный день, накормив мать и включив ей радиостанцию «Маяк», Марго сказала, что идет в библиотеку и вернется к обеду. Мать грустно заметила, что не только телевизор смотреть, но и читать ей тоже нельзя, сиди себе целый день курицей, вот только яиц нет высиживать. Марго хихикнула, чмокнула мать в щеку и побежала на остановку автобуса.

На проходной она сказала, что ей нужно в отдел кадров. Вахтер, не Буденный, а другой, сонно-равнодушный дядечка лет сорока, куда-то позвонил, долго ждал ответа, потом выдал Марго временный пропуск и велел идти в самое правое здание за воротами. Марго пересекла двор, на удивление чистый и зеленый, вошла в здание, помедлила возле массивной, отделанной под орех двери, собираясь и настраиваясь, потом постучала и вошла.

В небольшом предбаннике сидела за столом молодая женщина и быстро писала, заполняя графы какого-то бланка.

– На работу устраиваетесь? – уточнила она, не поднимая головы от бланка.

– Нет. Мне нужно поговорить с Екатериной Сергеевной по личному вопросу, – твердо выговорила Марго. Имя-отчество она заблаговременно выяснила у вахтера.

Женщина подняла глаза, посмотрела на временный пропуск, висевший у Марго на шее, сказала удивленно:

– Но вы же у нас не работаете.

– Не работаю, – согласилась Марго. – Тем не менее мне необходимо поговорить с Екатериной Сергеевной. По личному вопросу.

Женщина осмотрела Марго долгим, пристальным взглядом, словно пытаясь разгадать, какой такой личный вопрос может быть у нее к начальнице, потом решила:

– Посидите здесь, пожалуйста, я выясню у Екатерины Сергеевны, сможет ли она вас принять. Как ваша фамилия?

– Бородина-Рихтер, Маргарита Алексеевна.

Женщина скрылась за дверью с надписью «Начальник отдела кадров Бессонова Е.С.». Марго села на одинокий стул, стоявший в углу предбанника, посмотрела на полки с множеством папок, идущие вдоль противоположной стены, подумала, какая, должно быть, это скучная работа, беспрерывно копаться в чужих жизнях, записывать чужие выговоры, готовить чужие наградные листы. А может быть, наоборот, нескучная – погружаться в чужие жизни, проживать их вместе с собственной – разве писатель не занимается тем же самым.

– Екатерина Сергеевна примет вас, – сказала женщина, выходя из кабинета и придерживая дверь.

Марго встала, пригладила волосы, глянула мельком в большое зеркало, висевшее на стене рядом со стулом, – строгий деловой костюм, строгая прическа, вид был вполне солидный. Она вошла в кабинет, прикрыла за собою дверь и остановилась у порога, ожидая приглашения сесть. Бессонова Екатерина Сергеевна оказалась совсем непохожей на кадровичку: светлое платье с ярким крупным геометрическим узором, модная прическа под пажа, широкий черно-серебряный браслет на запястье. Была она относительно молода, едва за сорок, и Марго разочарованно подумала, что родителей она точно не знает. Бессонова тоже рассматривала Марго, не менее пристально, потом улыбнулась, махнула рукой, приглашая садиться, спросила:

– Чем я могу быть вам полезна, уважаемая э-э…

– Маргарита Алексеевна, – быстро вставила Марго. – Дело в том, что мои родители работали на вашем заводе двадцать три года назад. Они погибли в автокатастрофе, я выросла в приемной семье и теперь хочу узнать побольше о своих…

Она запнулась, не зная, как сказать, «настоящих» звучало обидно для матери, «биологических» было бы слишком официально.

– …о своих родных родителях, – неловко закончила она.

– Двадцать три года назад? – переспросила Бессонова.

Марго кивнула, Екатерина Сергеевна побарабанила пальцами по столу, сказала задумчиво:

– Вряд ли смогу быть вам полезна, Маргарита Алексеевна. Что вы ожидаете найти? Трудовые книжки? Личное дело? Список поощрений или выговоров?

– Автобиографию, – объяснила Марго. – Понимаете, у меня никого нет, мой приемный отец умер, приемная мать – пожилой человек, не слишком здоровый. Я ищу любых родственников, хоть самых дальних. Но для этого мне хотя бы надо знать, откуда мои родители родом.

Было немножко стыдно бить на жалость, но что еще ей оставалось.

– Но как я могу быть уверена, что вы именно та, за кого себя выдаете?

Марго достала документы, разложила на столе. Бессонова читала долго, внимательно, не читала – изучала как научный материал, наконец спросила:

– Ваша приемная мать знает о ваших поисках?

– Да, конечно, она и дала мне эти бумаги.

– А о ваших родителях она ничего не знает?

– Абсолютно ничего.

– Так как же вы узнали, что они работали на нашем заводе?

– Моим приемным родителям разрешили забрать детские вещи, мои вещи, из квартиры моих родителей, оказалось, что это общежитие вашего завода.

– И они не пытались ничего выяснить в общежитии?

– Моя приемная мать очень боялась, что меня заберут другие люди, знакомые родителей, – после долгой паузы тихо сказала Марго.

Екатерина Сергеевна встала, прошлась по кабинету, вернулась за стол, велела:

– Напишите мне фамилию, имя и отчество отца и матери, мне нужно посоветоваться. Позвоните через неделю. Я вам ничего не обещаю, но на всякий случай. Вот мой телефон.

Она протянула Марго бумажку с номером. Марго поблагодарила, вышла из кабинета, прошла через проходную. Теперь ей оставалось только ждать.