В субботу на классном часе в 10 «Б» обсуждали, как извиняться.

– Невозможно извиняться хором, – сказала Марго. – Предлагаю выбрать двух человек, чтобы вручили письмо с подписями и попросили прощения от имени класса.

– Яновская, ее все учителя любят! – закричал с камчатки Просвирин.

– Калюжный! – тут же крикнула Лена Яновская и покраснела.

Класс одобрительно загудел, Игорь встал, сказал, глядя в пол:

– Я не могу, Маргарита Алексеевна. Я не считаю, что мы должны извиняться.

Марго вздохнула. Отвратительная задача – убеждать другого в том, во что сам не веришь.

– Видишь ли, Игорь, – медленно начала она, – иногда в жизни необходимы компромиссы. Спорить с…

Хотелось сказать «с идиотами», это была точная формулировка, но не было у нее такого права сейчас, на точность формулировок, и она закончила:

– …спорить с людьми, убежденными в своей правоте, бессмысленно. Если избежать общения невозможно, по любым причинам, то приходится иногда, временно, принимать их правила игры.

Он поднял глаза, посмотрел на нее долгим, печальным, разочарованным взглядом, совершенно взрослым, покачал головой и молча сел.

– Голохватов, – сказала Марго, чувствуя, как горят щеки. – Андрей, согласись, что это справедливо, ты уронил тетрадку, тебе и прощения просить.

Голохватов кивнул, не вставая.

– Решено, Яновская и Голохватов, – объявила Марго. – Пожалуйста, напишите заранее все, что хотите сказать и покажите мне. Никаких импровизаций. Я поговорю с Калерией Аркадьевной и скажу вам, куда и когда подойти.

Класс понуро молчал. Марго заговорила о предстоящих экзаменах, о подготовке к выпускному, пытаясь заглушить словами острое, физически ощутимое гадливое чувство отвращения к себе, к Приваловой, к школе. Едва дождавшись звонка, она вышла из класса, усилием воли заставляя себя не бежать, спустилась в школьный двор, зашла за трансформаторную будку, достала сигареты, затянулась глубоко-глубоко. Ее могли увидеть, может, и увидели уже, но сигарета была необходима ей сейчас, не как порция никотина – как возможность выдохнуть. Зазвенел звонок, она затоптала окурок, бросила в рот леденец и побежала в класс.

Вдруг начали ей сниться кошмары. Никогда прежде не снились, даже в детстве не было у нее обычных детских страхов: ни темноты она не боялась, ни привидений. А тут начались. Каждую ночь, стоило закрыть глаза, окружали ее странные люди с плоскими лицами, и каждый тянул Марго за рукав и пытался ей что-то сказать. Она прислушивалась, но расслышать не получалось, потому что было очень шумно, лязгали какие-то невидимые машины, рычали моторы, крутились гигантские колеса, подцепляли ее на свои крючья и уносили ввысь, а серые плоские люди оставались внизу. Марго просыпалась, лежала с открытыми глазами, приходя в себя, незаметно задремывала, и все повторялось: кошмар, пробуждение, одышка, дремота. Она даже подумывала, не стянуть ли у матери полтаблетки снотворного, но таблетки были послеоперационные, считаные, и она не решилась.

Мать с каждым днем делалась бодрее. Ей сняли повязку, разрешили смотреть телевизор и делать мелкую работу по дому. Готовить она еще не могла, нельзя было находиться у горячей плиты, и это раздражало ее чрезвычайно, потому что Марго, как мать утверждала, стряпала невкусно, без души. Марго не спорила, каждый вечер механически резала овощи для супа или чистила картошку на пюре и все думала, думала. Из плана в зеленой тетрадке она уже вычеркнула кладбище и дом малютки – вряд ли там могли рассказать ей что-то новое. Женщина из загса все еще не звонила, и если в четверг Бессонова скажет ей, что ничего не нашла, то придется начинать сначала. Можно опять съездить к Волковой, вдруг она еще чего-нибудь вспомнит. Не просто слушать, а придумать наводящие вопросы, иногда люди сами не знают, что помнят, она читала об этом в «Науке и жизни». Можно сходить в милицию. Можно попробовать что-нибудь вспомнить самой, вспомнила же она детскую комнату в общежитии. Но сколько ни выкручивала, сколько ни копала Марго собственную память, ничего больше вспомнить не удавалось, только все то же давнее: большая железная кровать, высокий голос, непонятный язык.

Новая мысль вдруг пришла к ней в голову. Были же какие-то другие евреи, с которыми общались ее родители, могли быть, должны были быть, люди всегда тянутся к похожим, к своим. А если были, они же где-то встречались. Может, есть какое-то специальное место, какой-нибудь дом еврейской культуры или еврейская церковь. Это надо было обдумать, и она добавила в план в зеленой тетрадке пункт «другие евреи».

В среду утром, войдя в учительскую после первого урока, Марго обнаружила в своей ячейке записку: «Звонила Кротова из загса. Нашла документы». Она открыла кошелек, пересчитала скудную наличность и отправилась занимать у англичанки. Бутылка хорошего коньяка и коробка хороших конфет были бы лучше, наверно, но на попытку раздобыть их не было ни времени, ни сил, поэтому она просто сложила купюру со знакомым профилем в конверт и отправилась на урок. Среда была тяжелым днем, четыре урока подряд. Последним шел урок литературы в 10 «Б». Воспоминание о разговоре с Калюжным все еще сидело в ней острым колючим шипом, и в класс она вошла со звонком, хотя обычно любила приходить пораньше, поливать цветы, болтать с ребятами.

Вошла, поздоровалась. Класс ответил ей дружным «Здрасьте», несколько человек улыбнулись, Калюжный откинулся на стуле и уставился в потолок – так он всегда слушал стихи. Марго улыбнулась в ответ, завидуя их счастливому семнадцатилетнему умению забывать неприятности, их безмятежной уверенности, что все будет хорошо. Извинение было написано, тщательно выведено на белом альбомном листе печатно красивым почерком Иры Каракиной, самым красивым почерком в классе. Под ним стояло тридцать две аккуратных подписи, никаких росчерков и завитушек, просто имя и фамилия, в две колонки. Устное извинение и Яновская, и Голохватов уже выучили наизусть, и все еще Марго не решалась поговорить с Калерией Аркадьевной. Директриса молчала, Привалова тоже молчала, хоть и здоровалась с Марго подчеркнуто сухо и неприязненно, и казалось, что лучше не будоражить эту тревожную тишину, лучше выждать, не торопиться.

С урока она вышла со смутным чувством недовольства, очередной раз подумав, что все-таки, наверно, не годится в учителя, нет в ней этой искры божьей. Пока ехала в загс, перебирала в уме коллег, пытаясь понять, в ком же она есть, эта искра. Никем из них, ни сухим носителем суммы знаний, ни восторженно влюбленной в свой предмет пожилой энтузиасткой становиться не хотелось. Даже в директрисе, умной, волевой, немного циничной, временами проскальзывало что-то от побитой собаки, поджимавшей хвост не при угрозе – при угрозе угрозы, и от этого становилось очень грустно.

Перед кабинетом Кротовой сидели две пары, обе выглядели очень нервно. Марго пристроилась на свободный стул, подумала вдруг, что когда-нибудь тоже придет сюда и будет вот так сидеть и нервничать и думать, правильный ли сделала выбор. Интересно, когда и с кем. Она вспомнила Глеба, рассердилась на себя, вспомнила Борьку, рассердилась на себя еще больше и, чтобы перестать сердиться, стала думать о физруке Алике, чьи задумчивые взгляды часто ловила на себе в столовой. Вторая пара вышла из кабинета, она вошла, поздоровалась, достала конверт и положила на стол, как бы давая понять, что ценит проделанный труд независимо от результата.

– А, это вы, – небрежно сказала женщина, ловко прикрыв конверт одной из многочисленных папок, лежавших на столе. – Вам повезло. Я нашла копию свидетельства о браке ваших родителей. И копии свидетельств о смерти.

– Спасибо, – сказала Марго.

– Это незаверенные копии. Чтобы заверить, нужно делать официальный запрос.

– Это неважно пока.

Женщина помолчала, словно не зная, что еще сказать, потом протянула Марго тоненькую коричневую папку с завязками, с надписью «Дело №» на обложке. Марго поблагодарила еще раз, попрощалась и вышла. В загсе она раскрывать папку не стала, побоялась, сама не зная чего, но терпеть до дома не было сил, и она зашла в сквер перед загсом, села на лавочку, положила папку на колени, сосчитала до десяти и развязала тесемки. В папке лежало три белых листка с нечеткими копиями. Листки были испещрены черными мелкими точками, словно засижены мухами. Марго взяла свидетельство о браке, поднесла поближе к глазам.

Гражданин Рихтер Самуил Исаакович, 1930 года рождения, место рождения д. Кленовичи Бобруйского района Могилевской области БССР, и гражданка Краверская Лея Абрамовна, 1933 года рождения, место рождения деревня Брицовка Бобруйского района Могилевской области БССР, вступили в брак 30 августа 1951 года… После регистрации брака присвоены фамилии мужу – Рихтер, жене – Рихтер.

Она перевела дух, поймав себя на том, что пока читала – не дышала, на всякий случай глубоко вздохнула, достала из папки второй листок.

Свидетельство о смерти. Гражданин Рихтер Самуил Исаакович умер 24 июля 1954 года, возраст 24 года, причина смерти – прочерк. Место смерти – прочерк.

Свидетельство о смерти Рихтер Леи Абрамовны выглядело точно так же.

Марго посидела еще немного, перечитала все три листка, убрала их в папку и поехала домой.

Вечером, накормив мать ужином, закапав ей в глаза и уложив спать, она заварила себе крепкий чай из желтой пачки со слоном, приберегаемой матерью для гостей, взяла папку и зеленую тетрадь, разложила их на столе в кухне, где была самая мощная лампочка, и стала думать, что ей делать дальше.

Во-первых, надо идти к Владику. Очень не хочется, но никто лучше него не объяснит ей, почему стоят прочерки в свидетельствах о смерти и что можно с этим сделать. И про архивы он наверняка знает, как обращаться и куда. И про поиск родственников. В конце концов, он же сам сказал, что она всегда может на него рассчитывать. Во-вторых, надо снова встретиться с Волковой. В-третьих, самых важных и самых трудных, нужно ехать в Бобруйск. С этим придется ждать до августа, когда мать снова станет самостоятельной. Но это и к лучшему, может, к тому времени она еще что-то раскопает. Матери всегда можно сказать, что она идет в поход в Беловежскую пущу.

Утром в четверг из телефона-автомата возле булочной она позвонила на завод Бессоновой.

– Приезжайте, – сказала та, – кое-что мне удалось раскопать, но не слишком много.

– Можно сегодня?

– Приезжайте в полвторого, – подумав, сказала Бессонова, – сразу после обеденного перерыва.

Вахтер на проходной кивнул Марго как старой знакомой. Тяжелая дверь, ведущая в отдел кадров, была приоткрыта, но Марго на всякий случай постучала. Секретарши не было.

– Заходите, – откликнулась Бессонова из глубины кабинета, – я специально оставила, а то за всей этой броней и не услышу, как вы стучите.

Марго вошла в кабинет, остановилась в нерешительности.

– Садитесь, – пригласила Бессонова. – Я нашла несколько документов, но выдать их вам на руки не могу, и копировать тоже не разрешается, так что вам придется читать здесь. Помощница моя сегодня ушла пораньше, можете располагаться за ее столом.

Она протянула Марго темную кожаную папку с тисненым золотистым самолетиком на обложке. Вокруг самолетика шла золотая надпись «Авиазавод имени Речкалова. 40 лет».

– Но выписки делать я могу? – спросила Марго. – Имена, фамилии.

И снова Бессонова ответила не сразу, подумала, повертела в руках крошечную модель самолета, стоявшую на столе, вздохнула и сказала:

– Только фамилии и даты.

Марго вышла в предбанник, села за стол, открыла папку, прочитала выцветшую бледно-фиолетовую надпись «Автобиография» на желтоватом тетрадном листе, лежавшем сверху. Руки тряслись, она положила их на стол, плотно прижала ладони к гладкой прохладной поверхности, закрыла глаза, трижды глубоко вдохнула и выдохнула. Потом осторожно достала лист из папки и принялась читать.

Я, Рихтер Самуил Исаакович, 1930 года рождения, родился в д. Кленовичи Бобруйского района Могилевской области БССР. Мой отец, Рихтер Исаак Гедальевич, был механиком в деревообрабатывающей артели. Он был инвалид, потеряв ногу в аварии на фабрике. Моя мать Рихтер Хава Насоновна была домохозяйка. Она подрабатывала стиркой. У меня был старший брат, Яков 1925 г. р., младший брат Рувим 1932 г. р. и младшая сестра Хана 1936 г. р. Из-за отца мы не смогли уехать в эвакуацию и остались на временно оккупированной фашистами территории. Наша семья попала в гетто, кроме старшего брата Якова, который бежал на фронт. О его дальнейшей судьбе ничего сообщить не могу. В гетто в апреле 1942 года всю мою семью расстреляли фашисты. Будучи очень малого размера по причине недоедания, я спрятался в печную трубу, а потом убежал до леса. Я прятался в лесах до августа 1942 года, когда был принят в партизанский отряд помощником сапожника. Потому что мой дядя Рихтер Лейб Гедальевич научил меня тачать сапоги. Дядю с семьей тоже расстреляли в гетто, кроме старшего сына Тувия, 1922 г. р. который погиб на фронтах, защищая нашу социалистическую Родину.

В сентябре 1944 года после освобождения БССР от немецко-фашистских захватчиков я поступил в ремесленное училище при Гомельском сельхозмашзаводе, которое окончил в 1947 году по квалификации фрезеровщика 3-го разряда.

С 1948 по 1950 год работал фрезеровщиком на Гомельском сельхозмашзаводе. В 1950 году переехал в город Корачев, где жила моя знакомая из деревни Краверская Лея Абрамовна, 1933 г. р.

Семейное положение – холост.

Известных мне родственников за границей не имею и не имел.

К суду и следствию не привлекался.

Член ВЛКСМ с 1945 года.

К сему Рихтер.

11 января 1950 года.

Дочитав до конца, Марго отложила листок и долго смотрела в стену прямо перед собой, пока не спохватилась, что времени остается не так уж и много. Она перечитала еще раз, по учительской привычке отметив, что грамматических ошибок нет, но синтаксических много. Почерк был аккуратный, крупный, как у человека, пишущего мало и редко. Буквы «у» и «д» отец писал точно так же, как она, с треугольными, а не округлыми петельками. Листок был обычный, тетрадный в клеточку, вырванный не слишком аккуратно.

Она достала из сумки специально купленный блокнот, открыла, переписала все имена, фамилии, даты рождения, повторила про себя несколько раз название завода, чувствуя, как врезаются, впечатываются в память слова и числа, потом достала из папки следующий листок.

Я, Краверская Лея Абрамовна, 1933 года рождения, родилась в д. Брицовка Бобруйского района Могилевской области. Мои родители – Краверский Абрам Яковлевич работал бухгалтером на войлочной фабрике, моя мать Краверская Сара Лазаревна не работала, занималась детьми. У меня было три старших сестры, 1920, 1923, 1925 г. р. Моя семья не успела эвакуироваться из-за отсутствия средств и осталась на территории временно захваченной фашистскими оккупантами, где ее поселили в гетто в октябре 1941 года. В марте 1942 года всю мою семью сожгли фашисты, а меня спрятала наша соседка, Янковская Стефания Андреевна.

В октябре 1942 года ушла с деревни в леса, где прятались до освобождения БССР советскими войсками. В 1944 году получила ранение и была эвакуирована в детдом город Корачев, где окончила семилетнюю школу и шестимесячные курсы ФЗО по специальности копировальщица.

К суду и следствию не привлекалась, родственников за границей не имею.

Семейное положение – не замужем.

Член ВЛКСМ с 1947 года.

Краверская.

5 июля 1949 года.

Медленно, аккуратно, она переписала в блокнот и эти имена, и эти даты, отложила листок, достала из папки старую газету. Быстро пробежала лист глазами, нашла заметку:

Полмиллиона сверхплановых накоплений.

Славно поработал коллектив нашего цеха в 1950 году. Досрочно, 12 октября, выполнив производственную программу, мы на сотни тысяч рублей дали сверхплановой продукции, более чем полмиллиона внесли в фонд государства сверх плановых накоплений.

Особыми трудовыми успехами встретила новый год комсомольско-молодежная бригада Курбатова, выполнившая годовое задание на 115 процентов.

Неплохо поработали Орликов Александр, Сергеев Иван, Кораблев Петр, Волков Владимир, Рихтер Семен и другие.

В 1951 году мы приложим все силы для дальнейшего повышения производительности труда, улучшения качества продукции. Завоеванное нами переходящее Краснее Знамя завода постараемся удержать в своем цехе.

Выписав и эти фамилии, она достала из папки последний листок.

Производственная характеристика на фрезеровщика 4-го разряда авиазавода имени Речкалова тов. Рихтера Семена (Самуила) Исааковича.

Тов. Рихтер С.И., 1930 г. р., уроженец д. Кленовичи Бобруйского района Могилевской области БССР, еврей, член ВЛКСМ. Социальное положение – рабочий, образование 7 классов.

На завод поступил в январе 1950 года и работает в качестве фрезеровщика по настоящее время. К работе относится добросовестно, дисциплинирован, прогулов и административных взысканий не имеет. Производственное задание систематически перевыполняет от 120 % до 163 %. Имеет общественную нагрузку в виде Деда Мороза.

Характеристика выдана для направления на курсы плазовщиков.

Начальник отдела кадров авиазавода имени Речкалова Веретельникова.

16 марта 1951 года.

К характеристике прилагалась фотография паспортного формата, точно такая, как на памятнике. По нижней ее части шла надпись «Передовик производства Рихтер С.И.». Марго вздохнула – значит, хоронил завод, и эта ниточка тоже никуда не приведет.

Записав и Веретельникову в свой список, она разложила все четыре документа на столе и долго, пристально, до рези в глазах смотрела на них, пока не почувствовала, что они отпечатались в памяти с почти фотографической точностью. Тогда она вернула папку Бессоновой, показала ей блокнот со списком дат и фамилий, поблагодарила, попрощалась и ушла.