Отец твой у нас в цеху плазовщиком работал. Мы его Семеном звали, проще так. Пришел-то он фрезеровщиком, а потом в плазовщики подался, начцеха наш его уговорил. Плазовщиков нехватка была, старики ушли, да с войны трое не вернулись, а молодежь не больно хотела. Работа трудная, и руками надо, и головой, не всякий сможет. Плазовой стол и на сорок метров бывает. Поползай-ка по такому целый день, коленки отвалятся. А платят не сильно больше, чем фрезеровщику хорошему. Вот и не хотел никто. А Семен пошел, уговорили его.

Мы с ним через стенгазету сошлись. «Цеховой прожектор». Я за главную тогда была, назначили, материал собирала. Бегаешь за всеми, бегаешь, никому неохота. Только Семка и выручал. Он добрый был, жалел всех. Детей любил, а уж как дети его любили. На Новый год на елке заводской Дедом Морозом наряжался, так малышей не оттащишь от него. Мои до сих пор вспоминают, своих уж Танька завела, а все помнит: дядя Сема – Дед Мороз. Да…

Ну вот, перешел он в плазовщики, год поработал, и поженились они с матерью твоей. Она тоже детдомовская была, Лиля, они вроде как из одной деревни были, то ли из соседних, не помню я уже. Да не очень-то они и рассказывали. Знаю только, что всю семью ихнюю немцы порешили, и его, и ее, а они сбежали. В один детдом, что ли, попали, так и познакомились. Она тоже у нас работала, копировальщицей. Хорошая была, работящая, спокойная такая. Мы все смеялись, мол, повезло Семке, жена у него кричать не умеет. Ну вот, поженились они, тебя родили. Семка тебя ужасно любил, все в цеху про тебя рассказывал, мужики прямо смеялись над ним, что он как баба. К нам в гости приходили, Танька моя с тобой все возилась, ты хорошенькая была. И смешная такая.

А когда тебе два года было, вот только исполнилось, я почему помню, у нас инженер один в Москву ездил, в командировку, так Семка к нему прицепился: привези куклу красивую, ты ж своей дочке будешь искать, так купи уж и моей заодно. Две недели его обхаживал, но куклу получил, привезли ему гэдээровскую куклу. Нарядная такая, и глазами хлопала, и говорить умела. На два года тебе куклу эту и подарили, на день рождение.

Что-то натянулось внутри Марго, натянулось и задрожало, словно спущенная тетива. Пухлый румяный немецкий Андрюшка в синем вельветовом комбинезоне до сих пор жил в ее комнате, на нижней полке шкафа, подальше от чужих глаз. Говорить он давно разучился, что-то сломалось во внутреннем механизме, один глаз не закрывался, розовые щечки покрылись сероватым налетом, но выкинуть его Марго не соглашалась, хоть мать над ней и посмеивалась.

– Ну вот, подарили тебе куклу эту, а через два дня вечером, уж смена кончилась, Семка мне вдруг говорит: погоди, Андревна, задержись чуток, дело до тебя есть, совет нужен. Я, грешным делом, подумала, не путевку ли хочет задним ходом выпросить, я тогда уж председатель профкома была. Или в кооператив собрался вступать, только разрешили тогда кооперативы. Думаю, отговорю его, еще пару лет помается и заводскую получит, бесплатно. Начальство его ценит, не обойдет. А он вдруг такой прямо белый сделался и спрашивает, как бы ты, Андреевна, поступила, если бы знала, что один человек сделал что-то очень плохое. Очень-очень плохое. И никто, кроме тебя, это не знает. Я говорю: какое плохое, украл чего или убил кого? Он подумал так и говорит: хуже. Я спрашиваю, чего уж хуже. Поверь мне, Андреевна, говорит, намного хуже. И ты точно знаешь, что это он сделал, спрашиваю. Да, говорит, точно. И только ты знаешь, спрашиваю. Он говорит: может, и другие есть, которые знают, но они далеко, а я здесь.

Что ж, говорю, коли так – иди в милицию. Арестуют его, судить будут. А он говорит: понимаешь, я почти уверен, что это он, почти уверен. Примета у него есть особая, трудно спутать. Но вдруг не он, вдруг я зазря человеку жизнь сломаю. Ежели не он, говорю, милиция разберется и отпустит, а ты перед ним повинишься. Если хороший человек – простит, а ежели плохой – так и черт с ним. Он походил туда-сюда и говорит: ну ладно, спасибо тебе, Андреевна. Оделся, собрался, а в дверях вдруг посмотрел так на меня, эдак сбоку, да и говорит: Андреевна, если со мной случится что, ты уж Лильку не бросай, помоги, трудно ей одной будет с ребенком. А я и не испугалась сдуру, удивилась только. Чего это ты несешь, говорю, что случится, почему. А он уж дверь закрыл.

Ну вот. Это дело, значит, в пятницу было. А в понедельник он на работу не пришел. Совсем на Семку не похоже, он не то что прогулять, он и опаздывать-то не опоздал ни разу. Я думаю, может, с дочкой чего, с тобой то есть, может, в больницу срочно. Побежала в профком, в общежитие ему звонить. А там как услышали, кого мне надо, какому-то мужику трубку отдали, а он как вцепится в меня: кто такая, откуда, зачем. Я говорю, мол, с работы, не вышел он. И не выйдет, мужик говорит, в аварию попал ваш Самуил Исаакович, со смертельным исходом. Я как стояла, так и села. Как, говорю, в аварию, какую аварию, у него и машины отродясь не было, он и водить не умеет. А мужик отвечает, что его грузовик сбил, вместе с женой, на Чертовом поле. Тут уж мне совсем плохо сделалось, прям дышать не могу, а дочка как же, спрашиваю, с дочкой-то что. Ребенок не пострадал, говорит, и передан в органы опеки.

Добралась я до цеха, сижу, реву, бабы вокруг стоят, а я даже сказать им ничего не могу, слова не выходят. Ну успокоилась потом, рассказала. А на другой день милиция в цех пришла, все расспрашивала, не было ли у Семки врагов, не насолил ли кому, не наступил ли кому на мозоль. Я спрашиваю, вы подозреваете, что ли, чего? А они смеются, такое наше дело, говорят, подозревать. А потом тот, что постарше, и говорит: непонятно, говорит, нам, как это так, мать с отцом на переходе сбили, а коляска с ребенком в кустах целехонька. И надо было им сказать про разговор наш последний, а я растерялась, не сказала. Неловко мне было, понимаешь. Человек мне доверился, а я милиции пересказывать стану? Словом, не рассказала. Про тебя спросила. Сказали, что в дом малютки переведут, родственников искать будут. Я говорю: нет у них родственников, в войну все погибли. Ну тогда, говорят, в детдом. Собралась я и поехала к тебе, в дом малютки, значит. Ты сидишь, ревешь, сердце разрывается. Нянечка, правда, хорошая была, все тебя на руках таскала. Ну, раз я съездила, два, потом Владимиру Иванычу своему говорю: давай возьмем. Где два рта, там и три, не пропадем. Негоже ребенку в детдоме расти. А он у меня рассудительный, я-то заполошная, как чего решу, так мне тут же и подай. А он с кондачка не решает, ему обдумать надо. Давай, говорит, подождем неделю. Вот ты неделю, пока что делаешь, все представляй, что ребенок у тебя рядом. Свои-то уж большие были, Таньке десять, Ваньке восемь, мы уж и забыли, как с малышами нянькаться. Вот он мне и говорит, ежели через неделю не остынешь, тогда решать будем. А тут Танька, как назло, заболела, скарлатину откуда-то притащила, да тяжелую, в больницу ее уложили. Пока то да се, месяц с гаком и прошел. Приезжаю в дом малютки, а тебя нет. Как так, говорю, куда делась. Усыновили, говорят, а кто – сказать вам никак не можем, потому как тайна усыновления. Я к ним и так, и сяк, нет, говорят, нельзя, подсудное это дело. Так я и ушла несолоно хлебавши. Странно, думаю, так быстро усыновили, да теперь уж все равно. И в милицию не пошла, Владимир отговорил, мол, придешь – привяжутся еще, почему сразу не сказала, чего молчала. Ну я и послушалась. А зря, надо было сходить. В пятницу он мне рассказал, а в воскресенье – раз, и машина сбила. Неспроста это. Точно неспроста.

Она помолчала, всхлипнула, схватила руки Марго в свои, попросила:

– Ты уж прости меня, не держи зла.

Марго высвободила руки, сказала:

– У меня очень хорошие приемные родители. Так что вам не за что себя укорять. А что до милиции – вряд ли бы они кого-то нашли, ведь вы им ничего толком не могли сказать.

– Да, мне и Владимир Иваныч так сказал, что рассказывать нечего. Имени нет, фамилии нет, ничего нет, что рассказывать-то, что он плохого человека встретил? Так посмеялись бы надо мной, и все.

Хлопнула входная дверь, Алевтина Андреевна встала, взяла чайник.

– Я пойду, пожалуй, – сказала Марго. – Спасибо, что вы рассказали мне, я вам очень благодарна.

– Да куда ж пойдешь, погоди, поужинай с нами, Ванька не помешает, он тебя и не помнит совсем, малой был. А потом он тебя до автобуса проводит, поздно уже, темно.

– Ничего, не беспокойтесь, я часто хожу по вечерам одна, – сказала Марго, вставая.

– Погоди, погоди, как я найду тебя, если что, если еще чего вспомню. Дай хоть телефон.

– У нас нет телефона.

– Ну хоть адрес дай.

Марго продиктовала адрес и школьный телефон, Волкова записала, посмотрела на Марго со странным беспомощным выражением, совершенно не шедшим ее широкоскулому, грубой лепки лицу. Марго попрощалась и ушла.

Вернувшись домой, она достала из ящика бутылку портвейна, налила целый стакан и опорожнила одним махом. Бесконечный день кончился, и казалось совершенно невозможным, что это был всего один день, что сегодня утром она раздавала сочинения в 10 «Б» и говорила с Приваловой и все это было несколько часов, а не целую жизнь тому назад.

Выпив еще стакан портвейна, она достала зеленую тетрадь, написала: «План», подчеркнула и под ним дописала: «1. Милиция? 2. Суд? 3. Дом малютки? Вещи? 4. ЗАГС, кладбище», захлопнула тетрадь и рухнула на кровать не раздеваясь. Последней ее мыслью было: «Слава богу, будильник заведен».

Проснулась она с тягучей, отупляющей головной болью. Надо было идти на уроки, и Марго подняла себя на ноги, потащилась в душ, долго стояла сначала под холодной, потом под горячей струей. После душа стало немного легче, после двух чашек крепкого чая она смогла одеться и доковылять до школы. Уже на входе в школу она придумала себе спасение, благо десятого сегодня не было, только седьмые. Войдя в класс, она тут же объявила самостоятельную работу на тему «Кто из героев „Молодой гвардии“ мог бы стать моим другом и почему». Учебником пользоваться можно, хрестоматией тоже, болтать и подглядывать нельзя. Класс недовольно загудел, но тетради достал, зашуршал ручками. В наступившей тишине она еще раз перебрала в уме все рассказанное Волковой. Со вчерашнего дня ее не покидало странное ощущение, будто она больше не живет своей обычной, привычной жизнью, а играет на сцене и все, что происходит на сцене, к ней самой, Марго, отношения не имеет, потому что это не жизнь, а пьеса, придуманный сюжет и она не проживает это все, а просто играет, изображает.

Три урока спустя, с тремя пачками тетрадей в сумке она дотащилась до учительской, опустилась тяжело на стул, размышляя, не сходить ли к директрисе. Неизвестность мучила, ребята тоже дергались, но любое лишнее движение могло навредить классу.

Словно отвечая на невысказанную просьбу, директриса заглянула в учительскую, сказала:

– А, Маргарита Алексеевна! Вас-то мне и надо.

Голос ее, раздраженный, недовольный, ничего хорошего не предвещал.

Марго поднялась с трудом, ломило руки, ломило ноги, в голове словно сидел паук, оплетал паутиной, подергивал за ниточки.

– Что это вы бледная какая, уж не болеете ли? – спросила директриса.

Марго кивнула, говорить сил не было.

Директриса посмотрела внимательнее, спросила:

– Как же вы завтра на демонстрацию с учениками пойдете?

Марго откашлялась, выдавила хрипло:

– Не знаю.

– Ну вот что, – решила директриса, – идите домой, я Павла Петровича попрошу, он и за вашими приглядит. Но чтобы после праздников была как огурчик, мне заменять некем. И поговорить нам с вами надо, серьезно поговорить, думаю, вы догадываетесь о чем.

Марго пробормотала «спасибо», посидела еще немного и поплелась домой. Выпив еще пару стаканов чая, на сей раз материнского, с шалфеем и мятой, и съев самое вялое яблоко из трех оставшихся, она наскоро собрала передачу и поехала в больницу, благодаря вселенную за то, что впереди три дня праздника и можно отоспаться и все обдумать.

Мать была бодра и весела, ей поменяли повязку, прооперированный глаз видел хорошо, и она надеялась, что после праздников ее отпустят. Марго заметила, что вряд ли, после катаракты держат десять дней, да и вставать ей еще не разрешили. Мать обиделась:

– Я думала, ты обрадуешься, а ты вроде и не хочешь, чтобы отпустили.

– Я хочу, мама, конечно, хочу и рада. Просто я очень устала.

– Так я ж тебе говорю, не ездий ко мне каждый день, – быстро сказала мать. – Что я за барыня такая, чтобы каждый день свежее есть, больничного поем, небось не отравят.

– Завтра не пустят, праздник, – вспомнила Марго. – Только передачи принимают.

– Ну вот и не приезжай, обойдусь я без передачи.

– Мам, – спросила Марго, – а Андрюшку ты у этих, у Рихтеров, взяла?

– Куклу твою? У них. И одежку всю забрала, и игрушки, с Лешей вместе мы пошли, нам в милиции справку дали, мол, разрешается забрать детские вещи. Нам вахтерка открыла, у ней от всех комнат ключи. Открыла и стоит, смотрит. Леша ей говорит: да вы не стойте, идите, мы сами управимся, а она говорит: кто вас знает, в бумажке сказано детские вещи, вот детские и берите. А я послежу. Потом, небось, сама поживилась, не постыдилась, это уж ясное дело.

– Почему ты так думаешь?

– Вид у нее был такой, шустрый.

– Говоришь, на Куйбышева общежитие? – спросила Марго как можно небрежней, но мать все равно всполошилась:

– Ты что, туда ехать собралась? Окстись, двадцать лет прошло с гаком, там уж и нет никого и ничего.

– Да знаю я, знаю, я просто так спрашиваю, – успокоила ее Марго, но, выйдя из больницы, остановилась на крыльце, размышляя, ехать на Куйбышева сейчас или уж отложить до завтра, и если все-таки ехать, то какой троллейбус или автобус ее до Куйбышева довезет. Голова раскалывалась, но возвращаться домой, в одиночество и бесконечные мысли по кругу, не хотелось.

– Привет, – сказал знакомый голос откуда-то сбоку.

Она оглянулась. Глеб сидел на перилах крыльца, в дальнем углу, прислонившись к стене.

– Ты что здесь делаешь? – удивилась Марго.

– Тебя жду.

– Я не могла вчера прийти, извини, – пробормотала Марго, – у меня… срочное дело возникло, неожиданное.

– Ты и не должна была. Были только те, кто ее знал и любил.

Вроде он и прощал ее, даже не прощал – отменял вину, но, отменяя, словно ставил между ними какой-то невидимый барьер, и Марго посмотрела на него удивленно – зачем же тогда пришел.

– Понимаешь, – сказал он, словно подслушал, – я сейчас в ухажеры не гожусь, настроение не то. Но ты мне нравишься, и потерять тебя не хочется. Вот сижу, думаю, что делать.

– А ничего не делать. Можно же просто так общаться, без ухаживаний.

– Можно? – с такой детской наивной надеждой спросил он, что Марго засмеялась и тут же прижала ладонь ко лбу, унимая тупые частые толчки. Но смех разбил камень, с позавчерашнего вечера застрявший у нее внутри.

– Можно, – повторила она. – Послушай, ты знаешь, как отсюда доехать до улицы Куйбышева?

Общежитие все еще стояло на месте, тяжелое четырехэтажное здание из темно-красного кирпича, с высокими узкими окнами и колоннами на входе. Марго вошла внутрь, поздоровалась с бабушкой-вахтером, откашлялась, спросила:

– Извините, пожалуйста, а вы давно здесь работаете?

– А тебе что за дело, ты кто такая? – неприязненно отозвалась бабушка.

– Мои родители жили здесь давно, двадцать лет назад, я думала, может быть, вы их помните.

– Ничего не помню, не до воспоминаний мне тут, – отрезала бабушка. – И нечего здесь шляться, надо же чего выдумала. Иди отсюда, а то милицию позову, у нас тут с этим скоро.

Марго вышла, Глеб посмотрел вопросительно, она сказала:

– Там такой цербер сидит, даром что не трехголовый.

– К церберам тоже подход имеется, – сказал он, – жди меня здесь.

Минут через десять он вернулся, признал неохотно:

– И вправду цербер.

– Наверно, в общежитии по-другому нельзя, – грустно сказала Марго.

Они обошли здание кругом.

– Хочешь, по пожарной лестнице залезем? – предложил Глеб.

– И что? Ввалимся в чью-то комнату, мол, здрасьте, мы посмотреть хотели, как вы тут живете?

Он развел руками. Вернулись к главному входу, постояли еще немного.

– В восемь у нее смена, это я выяснил, – сказал Глеб. – До восьми полчаса. Тут за углом пельменная, вроде приличная, я бывал, у меня друг тут живет недалеко.

Голова гудела, но боль из резкой сделалась тупой и глухой, и Марго согласилась. В пельменной они придумали план. Глеб сбегал к другу за фотоаппаратом, и в общежитие они вошли твердым уверенным шагом людей, которые знают, куда идут, и уверены, что имеют на это право. Сменная вахтерша, услышав слова «областная газета» и глянув на красные корочки с гербом, издали предъявленные Глебом, переполошилась, ухватилась за телефон. Глеб властным движением отобрал у нее трубку, заметив, что начальству звонить не надо, потому что это все испортит. Пройдя мимо вахтерши в заветную дверь, они поднялись на второй этаж, осмотрелись. Длинный широкий коридор был почти пуст, только в самом конце у открытого окна курили два парня. Марго сделала шаг, другой, ближайшая дверь с правой стороны была приоткрыта, она заглянула внутрь. В просторной комнате стены были расписаны цветочками и бабочками, у двери стоял большой деревянный ящик с игрушками. На полу у ящика сидел потрепанный плюшевый медведь.

– Раньше все стены зеленые были, – сказала она Глебу и осеклась.

– А ты откуда знаешь? – удивился он.

Марго зажмурилась, чтобы ничего не видеть, ни о чем не думать – вдруг из давнего далека всплывет, приблизится, станет различимым что-то еще. Ничего не всплывало.

– Точно были, эту живопись только лет пять как намалевали, – сказал кто-то.

Она открыла глаза и оглянулась. Один из куривших у окна, худой парень с усами щеточкой, стоял в дверях комнаты, разглядывал их с любопытством.

– Ты что же, жила здесь раньше? – спросил он. – Что-то не припомню тебя.

– А вы всех здесь живших помните?

– Которые в мое время жили – почти что всех. Я здесь уже пятнадцать лет обретаюсь. Одинокий я, квартиру не дают, все больше семейным стараются. Как фамилия тебе?

– Здесь жили мои родители, – сказала Марго. – Их фамилия Рихтер. Давно уже, двадцать с лишним лет назад.

Он покачал головой.

– Двадцать лет? Не, с тех пор уж никого нет, это я тебе точно скажу. Дольше меня никого нет. Я самый старожил.

– Скажите, пожалуйста, если кто-то съезжает и остаются какие-то вещи, то что с ними делают? – спросила Марго.

– В кладовку ложат. Да только долго не хрóнят, пару месяцев подождут, потом или кто себе возьмет, или выкинут.

– Ясно, – сказала Марго, – спасибо вам.

Она вышла в коридор, осмотрелась еще раз. Мать была права, незачем было тащиться сюда. Кто живет в общагах по двадцать с лишним лет? А если и найдется такой, с какой стати он должен помнить ее родителей. Она развернулась в сторону лестницы, парень сказал врастяжку, пристально глядя на Марго:

– А вот, к примеру, вспомню чего?

Марго вырвала листок из блокнота, написала школьный телефон, под телефоном крупно, четко вывела «Бородина Маргарита Алексеевна», протянула ему, сказала:

– Если вдруг вспомните.

– А что мне за это будет? – беря листок, поинтересовался он.

– Бутылка хорошего коньяка, – пообещала Марго, спускаясь по лестнице. Глеб пожал плечами и пошел следом. Выйдя на улицу, он глянул искоса на Марго, заметил:

– Что-то я ничего не понимаю. Ты же сказала, что подругу ищешь.

– Я тебе потом объясню, – пообещала Марго. – Если будет потом.