К концу месяца Марго научилась отмывать пластилин со стен, со столов и с пола, отстирывать одежду от борща, от клея и от акварельных красок, выводить жирные пятна с занавесок и скатертей, натирать паркет. Считалось, что она пишет книжку, где главная героиня работает в детском саду, и решила на своей шкуре все испробовать. Нянечки и воспитательницы отнеслись к ней по-разному, кто-то с интересом к будущей книге и к писательству вообще, кто-то с раздражением и завистью. Марго отмалчивалась, не отвечала даже на прямые насмешки, мыла, чистила, скребла, стирала. К вечеру она уставала до полного безразличия, приходила домой, перекусывала наскоро чем попало и валилась спать.

В начале сентября позвонила Ленка, пригласила на новоселье.

– Приезжай, ночевать останешься, я в понедельник в ночь, поболтаем.

– Я не могу в понедельник, – сказала Марго, – я работаю.

– У тебя ж понедельник свободный был всегда, вместо субботы.

– Я больше не работаю в библиотеке, – откашлявшись и сделав глубокий выдох, призналась Марго. – Меня уволили.

– Люська тебя уволила?! За что?!

– Я уезжаю, Лен. Я тебе давно хотела сказать, но не могла решиться. Лен? Лен? Лен! Ну не плачь, ну я приеду, приеду и останусь на понедельник, устроюсь как-нибудь, и мы поговорим обо всем. Ну пожалуйста, Лен, а то я тоже заплачу.

– И заплачь, – сквозь слезы сказала Ленка. – Лучшую подругу бросаешь, можешь и поплакать.

Народу на новоселье собралось много: Ленкины врачи и медсестры, народ из Серегиного КБ, родители. Тетя Вера Марго обрадовалась, обняла, велела срочно найти жениха, чтобы такая красота зря не пропадала («Я им еще не говорила ничего», – быстрым шепотом предупредила Ленка). Пришли даже новые соседи – Ленка уже успела с ними подружиться. Марго то возилась с детьми, то помогала на кухне, время от времени ловя на себе печальные Ленкины взгляды.

Поздно вечером, выкупав и уложив детей и переместив Серегу с дивана в гостиной на кровать в спальне, они сели с Ленкой пить чай на кухне. Обе молчали, не решаясь начать тот трудный, может быть, самый трудный за двадцать пять лет их дружбы, разговор, который непременно надо было начать.

– Когда? – не выдержав, спросила Ленка.

– Не знаю пока, может на годы растянется, а может, уже через полгода визу дадут.

– И ты будешь все это время в детсаду полы драить и горшки намывать?

– Наверно. Я Александре Николаевне обещала. И потом, вряд ли меня сейчас возьмут куда-то.

– Откуда они знают? Ты же только собираешься.

– Они все знают. Уж поверь.

Ленка допила чай, повертела в руках пустую чашку, спросила:

– Неужели тебе вот прямо так плохо здесь?

– Меня зовут Рина Самуиловна Рихтер. Как ты думаешь, мне может быть здесь хорошо?

– Тебя зовут Бородина Маргарита Алексеевна.

– Это мой щит, – сказала Марго. – Он хорошо защищает. Но невозможно прожить всю жизнь за щитом. То есть, может быть, и можно, но я не хочу.

– А как же я?

– Только вы с Серегой меня здесь и держите.

– Плохо держим, выходит.

– Я не могу себе представить лучшей подруги, чем ты была для меня, – помолчав, сказала Марго. – Но ты проживаешь свою жизнь, а я проживаю свою, и она другая. Никто не виноват в этом, и, живи мы в другом мире, никакой трагедии бы в этом не было. Мы бы друг другу звонили, писали, ездили в гости. Точно так же, как сейчас, разве что не так часто.

– А Родина? Получается, что ты Родину предаешь.

– Как я ее предаю? Военных тайн я не раскрываю, я их и не знаю. Шпионить не шпионю. Клятв никаких не нарушаю, разве что пионерскую, так я из пионерского возраста вышла давно. Почему Танька Голощапова, которая за поляка вышла и в Польшу уехала, не предатель, а я предатель?

– Так то Польша, социалистическая страна.

– А если бы она за француза вышла?

– Ты меня сейчас запутаешь, я знаю. Но сионизм – это расизм, так в ООН признали.

– То есть татарам учить татарский – это правильно, украинцам – украинский – тоже хорошо, а евреям еврейский учить – это расизм? И ты меня спрашиваешь, почему я уехать хочу.

– Вот ты мне скажи, почему вы все так друг за друга цепляетесь? Почему непременно евреи должны быть с евреями? На работе друг друга тянете, устраиваете, я в больнице своей вижу. У русских этого нет.

– Так, – сказала Марго. – Значит, и ты туда же. Но я тебе отвечу. Предположим, у вас в больнице главврач Сидоров Иван Петрович. И он принимает на работу Петрова Сидора Ивановича. И все думают, что это нормально. Сидоров взял на работу Петрова, обычное дело. А теперь представь, что главврач у вас Рабинович Михаил Иосифович. И он принял на работу врача Гуревича Леонида Яковлевича. Что все думают? А?

– Но русских же много.

– И татар много. И украинцев. И казахов. Но если бы ваш Данир Амирович взял на работу какого-нибудь Рустама Хакимовича, ты бы что подумала?

– В больницах евреев полно, – упрямо возразила Ленка. – А на заводах не очень. Отец говорил, в КБ одни евреи сидят, а в цехах – ни одного.

– А почему? Ты знаешь, почему? Потому что не осталось еврейских рабочих. Им нельзя было за чертой оседлости жить, они все в Белоруссии жили, в Литве, на Украине. В Гражданскую их начали вырезать, а в Отечественную закончили, подчистую вырезали. Знаешь, сколько было там еврейских местечек? Тысячи. А сколько осталось? По пальцам пересчитать. Да и в тех евреев раз-два и обчелся. А крестьян среди евреев и не было никогда. Нельзя было землей владеть, царский указ. Дворян не было, крестьян не было, в большие города на большие заводы не пускали. Что им оставалось? Лавочка да сапожная мастерская. А вы говорите, евреи работать не любят, торгашеский дух у них. Эх, ты…

– Откуда ты все это знаешь? – после долгого молчания спросила Ленка.

– Книжки читаю, головой думаю.

– У меня, между прочим, тоже голова имеется. Высшее образование у тебя есть? Есть. Бесплатное? Бесплатное. Квартира есть, работа есть. Была, во всяком случае. Книжки твои печатают. Даже фильм сняли. Если тебя кто обзовет, можно в профком пожаловаться. Ты вот думаешь, что это все такое само собой разумеющееся, а у меня один дед погиб в Гражданскую, а другой в Отечественную. Чтобы у нас с тобой все это было.

– Твои деды погибли, чтобы я не могла жить там, где хочу? Весь мир может жить, где хочет, из того же Израиля можно куда угодно уехать, хоть сюда обратно, если пустят, а нас держат как в клетке. Почему, зачем? Если евреи такие плохие, если они всюду лезут, лучшие места занимают, так отпустите нас, не держите, зачем мы вам?

Серега просунул лохматую голову в кухню, буркнул сердито:

– Кончайте орать, детей разбудите.

– Все, все, Серенький, больше не будем, – торопливо пообещала Ленка.

Серега исчез, Ленка встала, отошла к окну, сказала, глядя в темную зеркальную поверхность, в которой отражалась Марго:

– Знаешь, если бы ты сказала: «Я к Борьке еду», я бы тебя поняла. А так – не могу.

– Давай считать, что я еду к Борьке. Не хватало еще нам напоследок поссориться.

– Какая разница, – горько усмехнулась Ленка. – Все равно уедешь и больше не свидимся.

– И ты думаешь, это нормально, правильно? Что я не смогу приехать в гости к лучшей подруге, потому что не впустят, а ты не сможешь приехать в гости, потому что не выпустят. Да какие там гости, ты ведь даже письма от меня побоишься получать. Ведь побоишься же, да?

– У меня дети.

– Я буду писать на адрес одной знакомой, – сказала Марго. – А она будет в советском конверте тебе пересылать. Так можно? Она одна, пожилая, она не боится.

Ленка всхлипнула, не поворачиваясь, Марго подошла к ней, погладила по плечу. Ленка повернулась, притянула к себе Марго, обняла, сказала сквозь слезы:

– По живому же режем. Больно.

– Больно, – эхом отозвалась Марго. – Больно.

В начале октября Александра Николаевна выдала ей характеристику. Клетчатый тетрадный лист был наполовину пуст, и Марго невольно улыбнулась несообразности усилий и результата. «Бородина М.А. работает в детском комбинате № 34 уборщицей с 1 августа 1984 года по настоящее время, – гласили неровные рукописные строчки. – За указанный период нарушений трудовой дисциплины не допускала, с возложенными обязанностями справлялась. Характеристика дана для предоставления в ОВИР. Директор комбината Щербакова А.Н.» Рядом с подписью стояла круглая фиолетовая печать.

Теперь у нее были все бумаги, оставалось сочинить историю, что это за родственник прислал ей вызов и каким образом он оказался в Израиле. Вспомнив о Якове, старшем брате отца, бежавшем на фронт в первые дни войны, Марго долго и с увлечением сочиняла ему биографию – партизанское движение, служба в армии Андерса, послевоенная жизнь в Польше – прежде чем поняла, что первым же вопросом в ОВИРе будет: откуда вы это все знаете? От красивой истории пришлось отказаться, оставив только канву: Яков Рихтер, старший брат отца, оказавшийся после войны в Израиле, сменивший имя на Арье Эшель и найденный Женей и Яшей по ее, Марго, просьбе.

На следующий день в полшестого утра она уже стояла в очереди возле ОВИРа. Анкет с просьбой о выезде выдавали немного, и некоторые даже ночевали в подъездах напротив, чтобы получить заветный бланк. Люди, стоявшие рядом, делились опытом, перешептывались, конспиративно оглядываясь по сторонам, до Марго доносились только отдельные слова «багаж», «отказ», «золото», «Вена». Она молчала, ежилась в тонком плаще, разглядывала своих нынешних и будущих соотечественников, вспоминала разговор с Липкиной. Тогда она решила, что уезжать совершенно необходимо, что бы ни случилось, стать Нонной Семеновной она не хочет. Но чем больше проходило времени, тем труднее становилось от ее слов отмахнуться.

Ближе к девяти очередь начала выравниваться, выстраиваться в четкую линию. Марго оглянулась. Все люди вокруг, мужчины и женщины, молодые и старые, красивые и не очень, в модных джинсах и в заношенных до блеска брюках, пузырящихся на коленях, смотрели на дверь, что должна была вот-вот открыться, с одинаковым выражением покорной надежды. Готовности к худшему – и надежды. Понимания, как призрачны их мечты, – и все равно надежды. Страха, потому что за этими дверьми их могли осудить, посадить, раздавить, – и все еще надежды. Ей стало грустно и ужасно жалко всех – себя, Липкину, людей в очереди, весь этот странный, непохожий, неудобный, бесприютный упрямый народ, частью которого она оказалась и изменить это никак не могла.

В очереди она была третьей, и в заветный кабинет попала довольно быстро. В узкой комнате, за широким, от стены до стены, массивным письменным столом сидела молодая женщина, сосредоточенно перебирая листы пухлой потрепанной амбарной книги. Марго подождала пару минут, потом кашлянула деликатно, женщина подняла голову.

– Надя? Кудрявцева? – ахнула Марго.

– Да, – медленно сказала женщина, хмурясь от усилия вспомнить. – Бородина? Рита?

– Я. А ты что, здесь работаешь?

– Да. Почему это так тебя удивляет?

– Неожиданно как-то, после истфилфака – и в ОВИР.

– Здесь давали квартиры. Я одна, мне квартиру получить непросто, а по общагам мотаться надоело.

Марго кивнула сочувственно, Надя спросила:

– А ты как? Где работаешь? Замужем?

– Работаю. В разводе. Детей нет.

– Собралась за границу? У тебя что, родственники есть? Или турпутевка?

– Нет. Я… Мне нужно разрешение на выезд в Израиль, в эмиграцию. Насовсем.

– В Израиль? Ты?! – поразилась Надя.

– Это длинная история. Вот бумаги мои, там все написано.

Надя взяла папку, открыла, началась листать. Марго молчала, наблюдала за ней исподтишка. Дочитав, Надя положила папку на стол, посмотрела на Марго удивленно, сказала:

– Умеете же вы притворяться.

Марго засмеялась. Это вышло как-то само собой, но чем дольше она смеялась, тем труднее было остановиться. Надя смотрела на нее с явным испугом, и Марго выдавила сквозь смех:

– Извини, это нервное.

Отсмеявшись, спросила:

– Какие-то еще бумаги от меня нужны? Или все в порядке?

– Вроде все в порядке, – все так же испуганно глядя на нее, сказала Надя. – Я позвоню тебе, если что-то надо будет.

– Сколько времени это займет?

– Обычно от полугода до года, но я постараюсь ускорить.

– Спасибо.

Марго встала, Надя спросила быстро:

– Слушай, а чего ты смеялась так, что я такого смешного сказала?

– Ничего. Просто я только вчера размышляла, как скоро я что-нибудь такое услышу.

– Какое такое?

– Да это все неважно, Надь, – сказала Марго. – Ты только постарайся побыстрее.

– Не все от меня зависит, – перебирая бумаги, заметила Надя. – Постой-постой, от родителей справки нет.

– Так они же умерли.

– От приемных родителей.

– Тоже умерли.

– Тогда принеси свидетельство о смерти. Или справку с кладбища, где захоронены. Для всех. Бланк я тебе дам, но без свидетельств о смерти документы не приму.

Марго попрощалась и вышла на улицу, размышляя, хорошо это или плохо, что ею будет заниматься Надя. Решила, что скорее хорошо – Надя сентиментальна, должна помочь в память о студенческой общей молодости. Потом задумалась о странных кульбитах судьбы, что свела ее сегодня с Надей. И только подойдя к дому, осознала, что все, просьба подана, назад дороги нет.

На Корачевском кладбище за три бутылки талонной водки все тот же пузатый румяный толстячок выдал ей три отпечатанных одним пальцем справки с датой смерти, номером свидетельства о смерти и номером могилы. Оставался отец. Марго нашла у матери в тумбочке старую записную книжку, заказала межгород. Ответили быстро, совершенно чужие люди, сообщили, что Бородина здесь давно не проживает, съехалась с племянницей, адреса нет и телефона нет. Вздохнув, Марго взяла из быстро тающего запаса десятку и в ближайшие выходные отправилась на толкучку. В понедельник после работы она помчалась в загс, отчаянно надеясь, что Кротова все еще работает там. Ей повезло, Кротова была на месте, изящный черный футлярчик с тисненой золотистой розой перекочевал из рук в руки, и Марго было велено позвонить через неделю.

Чтобы чем-то себя занять, пока пройдет неделя, Марго принялась осматривать небогатое свое имущество. Каждый вечер она измеряла, взвешивала, оценивала, прикидывала. Кресло и стол в ее комнате, ветхие настолько, что она боялась их двигать, чтобы не развалились, останутся на месте. Материнский диван, телевизор и холодильник можно продать. Продать можно и оба шкафа, шкаф-солдатик из ее комнаты и материнский большой с зеркалом.

Постельное белье, застиранное до прозрачности, сгодится разве на подгузники, единственный приличный комплект она возьмет с собой. Зимняя одежда вся уйдет Ленке, летнюю она возьмет с собой. Швейную машинку и фотоаппарат со всеми принадлежностями тоже нужно продать. Оставались книжки, и после долгих, болезненных размышлений она отложила в сторону двухтомник Пушкина, двухтомник Лермонтова, «Мастера и Маргариту», Ленкин с Серегой подарок, еще несколько самых-самых любимых книжек. Подумав, добавила два авторских экземпляра «На холме и под холмом» и два номера «Урала» с рассказами. Получилось девять килограмм. Разрешалось сорок килограмм плюс ручная кладь, и она добавила в стопку однотомник Бунина. Из комнаты перебралась на кухню, решила, что любимый материнский сервиз все равно не доедет, а потому тоже отправится к Ленке. Процесс так увлек ее, что, только сняв с антресолей чемодан, она вспомнила, что пока что у нее даже документы не приняли, стерла с чемодана пыль и убрала его обратно.

Через неделю и день она позвонила в загс. «Документ пришел, – сказала Кротова. – Можете забирать».

Через два дня, отпросившись на утро с работы, она снова отправилась в ОВИР. На сей раз в комнате вместе с Надей сидел смутно знакомый широкоплечий человек. Сидел он не на стуле, а на краю стола, улыбался добродушной белозубой улыбкой, и Марго вспомнила – Опанасенко. Кагэбэшник.

– Значит, в Израиль собираетесь? – вместо приветствия спросил он. – А ведь говорили, что не собираетесь, что не из этих вовсе.

– Тогда я и не собиралась.

– Что же собрались?

– Узнала, что мои биологические родители были евреями.

– И что? Мало у нас в стране евреев живет?

– Мои друзья, уехавшие в Израиль, по моей просьбе искали там моих родственников и обнаружили старшего брата моего отца. Он и прислал мне вызов. Это мой единственный живой родственник.

– Вот как? А где же остальные? – улыбнулся он.

– Кто где, – подчеркнуто спокойно сказала Марго. – Кто в Белоруссии немцами расстрелян, кто под Москвой в братской могиле лежит, родители сбиты машиной…

Она закусила губу, понимая, что не надо, не время, не место, но одновременно понимая и то, что если не сейчас, то уже никогда, и докончила:

– Сбиты бывшим полицаем, которого отец опознал.

– Что, что такое? – быстро спросил он.

– Бывший полицай, которого мой отец опознал на улице, нанял человека, уголовника, и тот сбил моих родителей грузовиком. Тридцать лет назад. Насмерть.

– И у вас есть тому доказательства? – после долгой паузы спросил он.

– Только косвенные. Прямые доказательства есть у вас. Поищите в своих архивах дело Калюжного-Марцинкевича.

– Откуда вы знаете, что есть у нас в архивах? – снова быстро, жадно даже спросил он.

– Я не знаю, только надеюсь. Может, уже и нет.

– Но откуда вам это все известно?

– Собирала по крупицам.

– Я бы хотел посмотреть на эти… крупицы.

– Могу вам передать.

Он поглядел на Марго долгим, испытующим взглядом, сказал:

– Ну хорошо, мы пригласим вас отдельно. А что с приемными родителями?

– Приемная мать сама была из детдома, родни не имеет. Скончалась от сердечного приступа три года назад. Приемный отец оставил семью, когда мне было десять лет. Скончался одиннадцать лет назад. Я одна.

– Мало ли у нас в стране сирот, – пожал он широкими прямыми плечами. – Почему все-таки вы хотите уехать из страны?

– Я хочу не уехать откуда-то, а поехать куда-то. В Израиль.

– И вы уверены, что хотите жить в Израиле?

– Как я уже сказала, там живет мой дядя, единственный оставшийся у меня родственник.

– Вы писатель, – медленно произнес он, издевательски растянув «а». – Что же вы будете в Израиле делать, на еврейском языке писать? Его ж никто, кроме евреев, не читает.

– Я здесь работаю уборщицей в детсаду, могу и там работать уборщицей в детсаду, – сказала Марго. – Зато у меня будет семья.

– На богатого дядю надеетесь?

– Я не знаю, насколько мой дядя богат. Вряд ли.

– Все евреи богатые, вы только притворяетесь несчастными, – с неожиданной злостью сказал он. – Ноете, ноете, а гешефты свои проворачиваете.

Марго промолчала.

– Что еще вам не дали в СССР? – вдруг рявкнул Опанасенко. – Квартиру дали, образование дали, работу дали, телефон – и тот дали. Чего вам не хватает всем?

– Лично мне не хватает семьи.

– Что же вы развелись, если так семью любите?

Марго не ответила, смотрела в пол, разглядывала добротные коричневые ботинки с крошечной тисненой ящеркой на боку, тонкие шерстяные носки в цвет обуви, брюки в елочку.

– Молчите? Сказать нечего? Зато в Израиле разговоритесь, будете всем рассказывать, как вас тут притесняли.

Он спрыгнул со стола, прошелся по комнате, встал прямо над Марго.

– Помяните мое слово, Бородина, вы еще назад запроситесь. Вы не знаете, как это, жить с евреями. Что такое война, вы тоже не знаете, а там все время войны.

– Вы ведь меня все равно не впустите, – усмехнулась Марго.

– Как знать, – оживившись, сказал он. – Может, и впустим, если раскаетесь. Только к чему рисковать?

Марго пожала плечами. Он нахмурился и, не прощаясь, пошел к двери.

– Так что, Андрей Васильевич, документы брать у нее или нет? – крикнула вслед молчавшая до сих пор Надя.

– Бери, – сказал он, – черт с ней. Будь моя воля, я бы их всех… – Он не договорил, сильно хлопнул дверью.

– Я тебе позвоню, если что надо будет, – не глядя на Марго, сказала Надя.

Теперь каждое утро, едва проснувшись, она бежала к почтовому ящику, заглядывала внутрь, засовывала глубоко руку, ощупывала углы. Ничего не было, и она возвращалась в квартиру, пила чай, убегала на работу. Вечером, возвращаясь домой, обшаривала ящик еще раз. Время шло, она никуда не ходила, ничего не читала, ни с кем, даже с Ленкой, не общалась. Только работала, спала и ждала.

В середине ноября позвонила Ленка. Марго обрадовалась, но слушала поначалу настороженно.

– Ты телевизор смотришь вообще? – спросила Ленка.

– Не-а. Я его продала, – засмеялась Марго.

– Как продала, зачем?

– Деньги нужны.

Ленка помолчала, сказала:

– Тут твой фильм недавно показывали, по третьему каналу. Я опять посмотрела. Хороший.

– Я рада.

– Там в титрах тебя не было.

– Как не было? – удивилась Марго. – Должна быть. В двух местах – автор сценария и по мотивам.

– Не было. Его с утра повторяли, я в больнице еще раз титры посмотрела, специально.

– Логично, – помолчав, сказала Марго. – Вполне логично.

– Может, ты и права, – медленно произнесла Ленка. – Я…

В трубке послышался стук и детский плач.

– Перезвоню! – крикнула Ленка и бросила трубку.

Перезвонила она только назавтра, объяснила:

– Настя со стула свалилась, хорошо так приложилась, но обошлось, только ушиб. Ты приезжай на выходные, поговорим.

– Не знаю, стоит ли. В смысле…

– Я знаю, в каком смысле, – перебила Ленка. – Ты меня за кого держишь? Приезжай и точка.

Позвонил Илья, пригласил на именины с тортиком, как обычно. Марго пришла в знакомый до последней веточки сквер, долго стояла, ловила ладонью снежинки, думала о том, как будет скучать по снегу. Наконец появился Илья, спросил отрывисто, что нового.

– Сдала документы в ОВИР, жду ответа, – сказала Марго. – С работы уволили. Издательство письмо прислало, договор расторгло.

– На что живешь?

– Уборщицей работаю в детсаду.

– Мы отмечаем Хануку, это раз, и нашли нового учителя иврита, очень толковый парень, это два. Занятия утром в субботу.

– Утром в субботу я никак не могу, у нас заводской садик, по субботам работаем.

– Как знаешь. На Хануку придешь? В среду вечером первая свеча.

– Приду. Куда?

Он назвал адрес, сказал, что приносить надо только деньги, если у нее с деньгами трудно, то трешки хватит. Марго кивнула, он сказал печально:

– Все меньше нас и меньше. Кто уехал, кого посадили, а новичков почти нет.

– Как там Арнольд? – вспомнила Марго.

– Посадили. Два года за антисоветскую пропаганду. Он почти год отсидел уже, так что год с небольшим остался.

Марго вздохнула.

– За свободу надо платить, кто ее просто так получил, тот ее не ценит, – сказал Илья, убеждая то ли Марго, то ли себя самого.

– А мы с тобой?

– Так мы же тоже платим, – удивился он. – Ладно, пошел я. До среды.

За Ханукой наступил День рождения деревьев, потом Пурим. Илья был прав, народу пришло гораздо меньше, и праздника почти не ощущалось. Инны тоже не было, Илья сказал, что родители наконец подписали ей разрешение, и она уехала в Москву за визой. За Пуримом шел Песах, еврейская пасха, за пасхой День независимости. Во дворе на материной клумбе появились первые одинокие стрелки новой травы, а почтовый ящик был пуст, пуст, пуст. И в КГБ ее тоже не вызывали. Некоторое время она размышляла, не сходить ли туда самой, если уж история все равно выплыла наружу, но так и не решилась. Дважды она звонила Наде, и каждый раз Надя отвечала с заметным раздражением, что пока ответа нет.

– Что, не выпускают тебя? – спросила как-то Александра Николаевна.

– Пока нет.

– Хочешь воспитательницей? И зарплата побольше, и вообще. Ты же в школе работала, педагогический опыт есть.

– Нет, спасибо, – отказалась Марго, а потом пожалела.

Пятьсот рублей за проданные вещи были отложены на отъезд, жила она только на зарплату, и считать приходилось не только рубли – копейки. Но ей казалось, что это правильно, что ничего постоянного, устойчивого в нынешней ее жизни быть не должно, так и надо жить, на чемоданах, на гроши, чтобы не спугнуть судьбу. Так она и дожила до лета, а в начале июня позвонила Надя.

– Тебе дали разрешение, – сказала она. – Приходи в понедельник. Принеси семьсот рублей. Двести один рубль за пошлину и пятьсот за отказ от гражданства.

– Но я… у меня… да, конечно, спасибо. Во сколько приходить?

– Лучше с утра приходи. К девяти.

Марго повесила трубку. Радости не было, только панический ужас. Как могла она забыть, что есть еще пошлина, как?

Пятьсот за вещи плюс шестьдесят на сберкнижке. Оставалось сто сорок рублей. Она вытряхнула на диван содержимое кошелька, пересчитала. Двенадцать рублей. Пятьдесят три копейки. В воскресенье можно пойти на толкучку, продать книги, в субботу можно сдать в скупку золотую цепочку, подарок матери на окончание школы. Может не хватить, скорее всего, не хватит. Она сняла трубку, набрала Ленкин номер и тут же положила трубку. Нельзя, невозможно. Позвонить Глебу? В конце концов, он ей должен, красный «Москвич», совместно нажитое имущество, остался у него. Звонить не хотелось, но, обойдя еще раз полупустую квартиру и осмотрев немногие оставшиеся вещи, она поняла, что другого выхода нет. На сей раз он ответил быстро, узнал ее, удивился, спросил:

– Разве ты еще здесь?

– Мне нужны деньги, – сказала Марго. – Чтобы уехать, мне нужны деньги.

– Сколько? – спросил он, и Марго выдохнула с облегчением, уж очень не хотелось упоминать о «Москвиче».

– Сто пятьдесят рублей. В долг. Возможно, я не успею отдать тебе все, но большую часть отдам в течение месяца.

– Как тебе передать?

– Давай встретимся у кинотеатра, у «Спутника», – неожиданно для самой себя предложила Марго.

– Замыкаешь круг? – усмехнулся он. – Ну что ж, давай.

Весь июнь она прощалась – с Глебом, с соседями, с Ниной Анатольевной и учителями, с Александрой Николаевной и детским садом. Ни с Люськой, ни с Татьяной Владимировной прощаться не стала. Традиционную прощальную вечеринку тоже не стала устраивать. Советов, где купить, как вывезти и продать матрешки, балетные тапочки, веники и значки с серпом и молотом, она наслушалась на чужих вечеринках, список людей, кому надо послать вызов, от Ильи уже получила и ивритские кассеты и прочие материалы ему уже отдала. Она сходила в последний раз на кладбище, попросила у матери прощения, попросила у родителей удачи, сдала телефон, сдала в домоуправление ключи от квартиры, перевезла нераспроданные книжки Нонне Семеновне, съездила в Москву в голландское посольство за визой. Вернувшись в Корачев, еще раз сходила на кладбище, рассказала матери, что теперь за ней будет смотреть Ленка, и отправилась в Волчанск, на самое трудное из своих прощаний. Против ожиданий, Ленка не плакала, только вздыхала, слушая рассказы Марго о предотъездной суете. Привезенную Марго рукопись, одну из двух копий, спрятала в шкаф под постельное белье, потом сказала:

– Ежели у нас тут что-то сдвинется, поклянись, что приедешь.

– Клянусь, – сказала Марго. – В тот же день, как разрешат. Но писать я тебе буду, только если будешь отвечать. Хоть парой строчек. Не из принципа, а потому что… Ну, ты знаешь, если тебе это станет ненужно…

– Тебе нужно, а мне не нужно? Дура ты все-таки, Ритка, круглая дура, – сказала Ленка, утирая слезы. – А я-то мечтала, что наши дети вместе будут расти.

– Вместе они по-любому расти не будут, – невесело усмехнулась Марго. – Косте шесть, Насте два, а у меня ничего даже в проекте.

– Найди Борьку, – колдовским, ведьминым голосом велела Ленка. – Найди Борьку и женись на нем. Я тебя заклинаю, чтобы так и случилось. Ну вот, теперь сама ревешь как белуга.

– Белуха, – сквозь всхлипы машинально поправила Марго.

Вернувшись в Корачев, она забрала из вокзальной камеры хранения свои чемоданы. До поезда в Москву оставалось чуть больше трех часов. Все три часа она просидела в зале ожидания, ни на кого не глядя, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, словно превратившись в огромные часы, в которых тикает, двигаясь по кругу, стрелка и больше нет ничего.