Первое время после Жениного отъезда Марго подходила к почтовому ящику как к мине – медленно, осторожно, затаив дыхание. Открывала, доставала «Комсомолку» или «Иностранку», подписку на которую выиграла на работе. Изредка попадалась поздравительная открытка от Лиды или от Гороховой, еще реже – письмо от Катерины. Внимательно, настороженно она оглядывала серую жестяную внутренность ящика и закрывала с облегчением. Вызова не было, жизнь оставалась прежней. Через пару месяцев она решила, что Женя или передумала, или забыла свое обещание, к ящику стала подходить без опасения, и Израиль перестал ей сниться по ночам. Поэтому, достав из почтового ящика длинный голубоватый конверт, она поначалу не испугалась, а только удивилась – конверт был явно официальный, а она уже давно никуда ничего не посылала и никаких ответов не ждала. Засунув конверт в сумку, она побежала на остановку – проспала и опаздывала. На работе сразу навалились дела, и о конверте она вспомнила только во время обеда, достала, надорвала, не глядя, вытащила голубоватый лист и подавилась бутербродом.

Татьяна Владимировна, вместе с которой они сидели в крохотной подсобке – в читальном зале есть не разрешалось, двинула ей кулаком по спине, принесла стакан воды, спросила участливо:

– Опять отказ?

– Отказ, – ухватившись за слово, как за спасательный круг, сказала Марго. – Опять отказ. Я сейчас приду, Татьяна Владимировна, я только…

Что «только», она так и не придумала, просто вышла, почти выбежала из подсобки, чувствуя на себе чужой взгляд, добежала до служебного туалета, заперлась в кабинке, достала из кармана мятый конверт, вытащила такой же мятый голубоватый лист, прочитала:

Согласно вашей просьбе имею честь сообщить Вам от имени Министра Иностранных Дел, что перечисленным лицам будет разрешен въезд в Израиль в качестве иммигрантов. Визы будут выданы, если не окажется медицинского или другого препятствия.

Ниже крупными буквами стояло:

Бородина Маргарита Алексеевна, 1952 г. р.

Она аккуратно, по складочкам, сложила лист и убрала в конверт, умылась, сделала два глубоких вздоха и вернулась в читальный зал. Весь день она работала, не замечая работы. Лица читателей, выдаваемые книги, сделанные запросы, все то, что обычно занимало ее так сильно, что Татьяна Владимировна изумлялась: «Не понимаю, Рита, что тут такого интересного», – все проплывало мимо, смутно различимое, словно сквозь толщу воды. К вечеру она совсем изнемогла и домой, против обыкновения, поехала на трамвае.

Дома, поставив чайник на плиту и достав из шкафа бутылку «Лидии», она вытащила конверт, разложила на столе лист и долго, внимательно его читала, сначала по-русски, потом на иврите. Отправителем была не Женя, а некто по имени Арье Эшель. Было непонятно, что тут имя, и что – фамилия. Она взяла словарь Шапиро. Теперь он жил у нее дома, возвращаясь в библиотеку, только когда намечалась очередная проверка. Арье – это лев, сообщил ей Шапиро, и она вспомнила, что уже знала когда-то это слово. Эшель – тамариск. Лев Тамарискин или Тамариск Львов? Она принялась по третьему разу изучать скупые строчки, думая о всяких мелочах вместо того, чтобы думать о главном. О главном думать было страшно. Хотелось убрать вызов в самый дальний ящик стола и забыть. Но голубоватый листок, лежавший на кухонном столе, задавал вопрос и требовал ответа.

Она посмотрела на него с раздражением, убрала в конверт, сказала то ли ему, то ли себе: «Не хочу» и отправилась спать, так и не выпив чаю, и не открыв «Лидию».

Против ожиданий, заснула она быстро, и всю ночь ей снился Борька. Он плыл по морю, разрезал воду уверенными резкими взмахами, уплывал от нее все дальше и дальше, не оглядываясь, а она молчала, не звала его, не махала ему с берега рукой или шляпой, просто стояла и смотрела, пока он не исчез, не превратился в неразличимую точку далеко на горизонте. Проснулась она в отвратительном настроении, долго размышляла, не сказаться ли больной, но все-таки потащилась на работу, промолчала весь день, отвечая короткими «да» и «нет» на все вопросы. Татьяна Владимировна сочувственно вздыхала, потом появилась Люська, расспрашивала, что за отказ, на что и откуда. Марго соврала, что на те же рассказы, только из «Знамени». Люська нахмурилась, велела Марго взять себя в руки, не позволять личной жизни разрушать ее литературную карьеру, поскольку если она продолжит в том же духе, то и сама Люська начнет в Марго разочаровываться. Выговорившись, она постояла, ожидая ответа, но Марго молчала, и Люська ушла.

Вернувшись домой, Марго засунула конверт в случайно, вслепую, вытащенную с полки книгу, вернула книгу на полку и несколько дней усиленно не вспоминала о нем. На пятый день, в воскресенье, она не выдержала, вытащила из ящика зеленую тетрадку, открыла, обнаружила, что остался только один чистый лист. Проведя по нему сверху вниз жирную черную линию, она написала слева «За», а справа – «Против».

Против – чужая страна, бесполезная в Израиле профессия, чужой язык, который, это она поняла точно за три года, никогда, как бы хорошо она на нем ни говорила, никогда не станет своим. Против – Ленка, против – три могилы на Корачевском кладбище, никому на этом свете не нужные, кроме нее. Против – риск, что ее не выпустят и она останется здесь, но уже не Маргаритой Бородиной, а Риной Рихтер. Это была стыдная мысль, настолько стыдная, что она закрыла тетрадку, не стала писать никаких «за». Писать не было смысла, можно было исписать всю страницу разнообразными причинами и поводами, но не уехала бы она из-за колбасы, и даже из-за Лувра и Прадо не уехала бы. Настоящих же причин было только две: быть собой и быть с Борькой. Ни того, ни другого ей Израиль не обещал. Так ничего и не решив, она позвонила Ленке и напросилась в гости на следующее воскресенье.

– Случилось что? – спросила Ленка.

– Ничего плохого, – успокоила Марго, – расскажу, когда приеду.

– Да приезжай, конечно, паковаться поможешь.

– Неужели ордер получили?

– Получили! – закричала Ленка. – Сама не верю.

Неделю спустя, сложив в сумку пижаму, бутылку «Лидии» и две маленьких шоколадки «Аленка», купленных по счастливому случаю, Марго отправилась на вокзал. Проходя мимо дома ИТР, она почувствовала привычный уже легкий укол совести – Арнольд все еще был в тюрьме под следствием. При каждой встрече она пыталась расспрашивать Илью, тот долго отмалчивался, но месяц назад, когда они праздновали День независимости Израиля, буркнул, что дело мутное, у Арнольда, помимо кассет, еще много чего нашли. На вопрос, не стоит ли ей, Марго, сходить в КГБ и объяснить, что кассеты Арнольд делал для нее, Илья отвечать не стал, только покрутил выразительно пальцем у виска.

– Но это же правда, – сказала Марго.

– Ты что думаешь, если тебя посадят, его выпустят, что ли? – рассердился Илья. – Вроде умная, так не будь дурой.

Он был прав, совершенно прав, это же говорил ей и Яша, и все же каждый раз, проходя мимо знакомого желтого дома, Марго вспоминала Арнольда и ежилась от внутренней неловкости.

– Ну, рассказывай, кто он? – едва открыв дверь, спросила Ленка. Спросила с такой надеждой, с такой радостью за Марго, что было ясно – говорить ей сейчас о вызове нельзя, невозможно.

– Нет никакого его, – сказала Марго. – С чего ты взяла? Я просто соскучилась, вот и все.

– А я-то обрадовалась, – сказала Ленка, пропуская ее в комнату. – Эх ты, не могла подругу порадовать. Мы тут одни, между прочим, Серега поехал детей к матери отвозить, чтоб под ногами не путались. Машину на послезавтра заказали, завод Сереге дает. Так что свобода, подруга, свобода. Хочешь в киношку пойдем, хочешь в кафе или дома тяпнем. А хочешь, пошли на новую квартиру, у меня ключи есть.

Крошечный коридор был так заставлен ящиками и коробками, что в комнату Марго протискивалась боком.

– Собираться же надо? – спросила она Ленку.

– А мы в четыре руки, быстренько, я тебе сейчас халат выдам, и вперед.

Работали быстро, слаженно, Ленка снимала с полок бокалы, чашки, тарелки, Марго заворачивала их в старые Серегины носки, укладывала в большой фанерный ящик, заталкивала в пустое пространство старые газеты. Ленка болтала, рассказывала о детях, о работе, жаловалась на нового главврача, решившего, что больнице нужна стенгазета, и принуждавшего всех туда писать.

– Прикинь, я после ночного дежурства, еле на ногах стою, мне бы домой, хоть поспать чуть-чуть, скоро уж детей из садика забирать, а этот гад меня в коридоре перехватывает, и как пошел нудить. Елена Викторовна, почему вы до сих пор не сдали статью о профилактике бытовых травм, сейчас лето, физическая активность повышена, это очень актуальная тема. Достал. А я возьми да брякни: Данир Амирович, тем, кто уже в больнице, моя статья не поможет. А те, кому могла бы помочь, пока что не в больнице. Так он обиделся ужасно, разбушевался, что вы говорите, это нешуточное дело, общественная нагрузка, я вам выговор объявлю.

– И?

– Обещала написать. Выговор мне ни на фиг не нужен. Слушай, а может, ты за меня напишешь?

– Я же не знаю о чем.

– Да ерунда, это я тебе за раз объясню. Вытирать пол насухо после уборки; покупать домашнюю обувь на нескользящей подошве. Не выставлять вперед прямые руки при падении. Если падаешь назад, расставлять руки в стороны. Не бином Ньютона, нечего тут знать особо.

– Ну так и напиши, так складно все излагаешь, – засмеялась Марго.

– Да не умею я, там надо всякой воды разводить.

– Ладно, напишу.

Через три часа, упаковав всю посуду, кроме трех граненых стаканов, трех алюминиевых мисок и старой чугунной сковородки, они сотворили большую, на шесть яиц, глазунью. Ленка достала литровую банку соленых огурцов, похвасталась:

– Сама солила, с материного огорода. Слушай, тут у Сереги пять бутылок заначка, на завтра. Шоферу и еще там с работы его придут помогать, загружать-разгружать. Я вот думаю, не много ли им будет, пять бутылок на четверых.

– Я привезла «Лидию», – вспомнила Марго.

– Ну давай тогда «Лидию». Давай открывай, тяпнем и рассказывай, я же вижу, не просто так ты приехала.

– Я… – начала Марго и не смогла, выпила густого, сладковатого, пахнущего летом вина и закончила: – Да нечего рассказывать. Настроение плохое, вот и все.

– Понятное дело, что плохое, – сердито сказала Ленка. – Живешь в никуда. Ты хоть пишешь что-нибудь?

Марго помотала головой, налила себе еще вина, подняла стакан, рассматривая на свет пурпурно-красную, с рубиновым отсветом жидкость.

– А почему не пишешь?

– Не пишется.

– Не понимаю я тебя. Лучшие годы, и на что ты их тратишь. Будь они неладны, все эти твои еврейские дела.

– Почему? – ставя стакан на стол, спросила Марго. – Почему будь они неладны?

– Не было бы этого всего, жила бы как человек. Не развелась бы, детей бы с Глебом завели, книжек десять уже написала бы, точно. Была бы знаменитой писательницей.

– И не знала бы, кто я на самом деле.

– Ну и не знала бы. Когда человек чего-то не знает, ему от этого ни холодно, ни жарко.

– А родители мои?

– Родителям твоим и подавно ни холодно, ни жарко. Или они тебя в этом кагале так распропагандировали, что ты в бога веришь?

– Ни во что я не верю, – сказала Марго, подчищая корочкой тарелку и не глядя на Ленку. – Дай мне бумагу с ручкой, буду про травмы писать.

Вечером вернулся Серега, привез от матери банку кваса и колбасу. Марго с Ленкой соорудили окрошку, Серега сказал задумчиво, что пять бутылок на завтра – это с большим запасом. Ленка засмеялась, достала недопитую «Лидию». Остаток вечера они провели, распевая песни под Серегину гитару, потом он ушел ночевать на новую квартиру, а они с Ленкой уместились вдвоем на раскладном диване, как в давние-давние времена, и полночи эти времена вспоминали. Утром приехал грузовик, увез вещи и Ленку с Серегой, Марго осталась одна в ставшей неожиданно просторной малосемейке, вымыла полы, осмотрелась внимательно, не осталось ли где чего, вернула ключи вахтерше и поехала на вокзал. Ленка на вокзал опоздала, и про вызов Марго ей так и не сказала.

Еще неделю она носила в себе эту новость, как ребенка, все время чувствуя ее внутри, все время думая о ней, потом не выдержала и позвонила Инне. Встретились в центре, на набережной.

– Я тоже получила, – сказала Инна. – Но я решила, еду в Америку. Прекрасная страна, развитая. Не верблюдам хвосты крутить. И молиться необязательно. Я журнал видела медицинский, один товарищ оттуда привез. Ты себе не представляешь, какая там медицина.

– А в Израиле плохая?

– Не знаю и знать не хочу. Я решила, и все. Из большой страны надо переезжать в большую страну, легче будет привыкнуть. И перспектив больше, и возможностей. И английский я худо-бедно знаю, а закорючки эти до сих пор с трудом различаю. Короче, не вздумай меня отговаривать.

– Я и не собиралась.

– А ты что решила?

– Пока ничего.

– Так давай вместе в Штаты. И легче, и веселей.

– Разве ты без родителей едешь?

– Какие родители, не смеши. Мамочка вторую неделю рыдает от моего предательства идеалов, а отец проклясть обещал. Я ему говорю, ты же в это не веришь, бог, проклятия, это же все опиум для народа. А он дверью так шандарахнул, аж стекло треснуло.

– Смеешься?

– Да что мне теперь, плакать? Я свое еще в школе отплакала. Ну так что, едем в Штаты?

– Получается, что ты за хорошей жизнью едешь.

– Ну конечно, а ты за чем?

Честный ответ был – «за собой», но это звучало слишком выспренне и пафосно, и Марго промолчала. Америка, со всеми ее прелестями, реальными и воображаемыми, была еще одной страной на карте. Там она снова будет чужой, человеком без корней, который ищет, за что зацепиться. И в Америке не было Борьки. Хотя, кто знает, может, именно там он давно уже и был.

Несколько дней она обдумывала разговор, и чем больше думала, тем яснее понимала, что в Америке ей делать нечего. И тем сильнее становилась потребность, почти физиологическая, рассказать кому-то все, выплеснуть, слить, прежде чем оно прорвется само, унесет ее неизвестно куда и как. В четверг перед работой она позвонила в школу и попросила к телефону Нонну Семеновну. Липкина была в отпуске. После работы, купив тортик, Марго отправилась без приглашения по знакомому адресу. Ей повезло, Нонна Семеновна была дома. Последний раз они виделась на похоронах больше года назад, и за прошедший год Нонна Семеновна не то чтобы помолодела, но как-то распрямилась, словно стала выше ростом. Марго она обрадовалась, поставила чайник, сказала, что работает последний год, и так уже семь лет переработала. Пока была мать, нужны были деньги, а теперь она одна и собирается переехать к троюродной сестре в Евпаторию, та тоже одна, вдвоем веселее, и море.

– Море, – задумчиво повторила Марго. – Море – это хорошо.

– А у вас как дела? – спросила Нонна Семеновна.

– Я получила вызов, – брякнула Марго и ухватилась крепко за край стола, словно боясь взлететь.

– Какой вызов?

– В Израиль.

Нонна Семеновна быстро, словно обжегшись, поставила чашку на блюдце, спросила:

– Уезжаете?

– Не знаю. Мне подруга прислала, они недавно уехали. Я даже не просила толком, она сама прислала.

– Давно она уехала?

– Почти полгода.

– Значит, нравится ей там. Или скучает.

Липкина снова взяла чашку, отпила пару глотков, посмотрела искоса на Марго.

– Знакомая зовет в Америку, – сказала Марго.

– А вы что думаете?

– Не знаю. Вокруг меня все в Израиль собираются.

– Кто все?

– Ну, люди, с которыми я иврит учу.

– А вы учите? – удивилась Нонна Семеновна. – Просто вы никогда не рассказывали.

Она встала, прошлась по узенькой комнате, совершенно не изменившейся после смерти матери: то же пианино, тот же стол и тот же диван. Марго мешала в чашке давно размешанный сахар, ждала.

– Видите ли, Маргарита Алексеевна, – сказала Липкина, вернувшись к столу. – Вы ведь пришли за советом, правда? Мама моя любила давать советы. Я не люблю и не умею. Но одно я вам скажу. Я прожила долгую жизнь, и я знаю это точно, рая нет нигде. Его нет здесь, но его нет и там. Может быть, Америка – самое близкое место к раю, я не знаю. Но вы когда-нибудь жили среди евреев? Вы знаете, как это? Та бездомная жизнь, которой мы живем тысячи лет, она испортила нас, погромы, унижения, страдания превратили в нас в забитых, трусливых, жадных. Мы никому не верим, мы себе не верим, мы верим только в деньги, потому что только деньги можно унести в очередное изгнание. Купить на них спасение. Мы живем в постоянном страхе высунуться слишком сильно, и в то же время мы не можем себе позволить не высовываться, не быть лучшими – кому мы будем нужны, если не будем работать лучше всех, знать больше всех. Заветная мечта любого еврея – иметь нейтральную фамилию и правильный пятый пункт. Разве это можно назвать народом? Мы – то, что осталось от нас, – мы несчастные люди, потерявшие корни. Мы и себя рады потерять, вот только не дают нам, напоминают.

– Не все такие, – возразила Марго.

– Наверно, не все. Но разве несколько тысяч, даже десятков тысяч что-либо изменят? Не говоря уж о том, что они уезжают.

– Они уезжают в Израиль, строить свою страну.

– Вы знаете, есть такая старая еврейская шутка, что Израиль построен богатыми американскими евреями для бедных российских, чтобы те к этим не приставали. Вы верите, что можно построить что-то на этом клочке пустыни, с врагами на каждой границе?

Она встала, поставила на плиту остывший чайник, заговорила снова:

– Если уж мы дошли до анекдотов, вот вам еще один. Встречаются в Черном море два корабля, один плывет из Одессы в Израиль, другой из Израиля в Одессу. На обеих палубах стоят евреи и кричат друг другу: что вы делаете, идиоты.

Марго улыбнулась, Липкина вздохнула, сказала:

– Не подумайте, ради бога, что я вас отговариваю. Или уговариваю. Вы принимаете важное решение, и вы мне очень симпатичны, я просто не хочу, чтобы у вас были ненужные иллюзии. Избранный народ – это, конечно, очень лестно, если в это верить, но посмотрите, куда привела нас эта избранность.

Несколько минут обе молчали. Чайник свистел на плите, никто не обращал на него внимания.

– А вам никогда не хотелось уехать? – спросила Марго.

– Конечно, хотелось. Когда мне было столько лет, сколько вам. Сразу после дела врачей. Но началась оттепель, и люди верили… а потом была эта ужасная война, и в газетах стали писать об Израиле такие гадости. И до сих пор пишут.

– Но ведь это неправда!

– Может быть, и неправда, скорее всего, неправда. Но когда ее повторяют столько лет подряд и ничего другого нет…

– Вы им верите?

– Я никому не верю. Я себе не верю. Я скажу вам страшную вещь: я рада, что у меня нет детей, что никто не испытает того, что мне пришлось испытать, что я не привела никого в этот мир на унижения и страдания. На мне все кончится. Наверно, вы ждали от меня другого совета, но я не могу его дать. Это было бы нечестно.

– Я ничего не ждала, – сказала Марго. – И очень вам благодарна за этот разговор. Он мне очень помог.

В понедельник у нее был свободный день. Она достала свою ивритскую тетрадку, нашла список необходимых документов и отправилась в домоуправление. Против всяких ожиданий и без лишних вопросов пожилая спокойная женщина быстро напечатала ей справку о том, что гражданка Бородина М.А. действительно проживает по указанному адресу, задолженностей по коммунальным услугам не имеет и нарушений общественного порядка не допускала. Следующей была справка из проката об отсутствии взятых напрокат вещей. Добывала ее Марго три дня, специально поменявшись с Татьяной Владимировной сменами, но все-таки добыла.

Чувствуя, что сегодня удачный день, она позвонила Глебу. Он ответил не сразу, раздраженным голосом человека, оторванного от важного или приятного дела.

– Привет, – сказала Марго. – Извини, что помешала. Мне нужно от тебя две справки. Первая, что не возражаешь против моего выезда за границу, и вторая – что не имеешь ко мне материальных претензий. Обе надо делать у нотариуса, но я все оплачу.

– Ты что, на Золотые Пески собралась?

– Я уезжаю в Израиль.

Он молчал так долго, что Марго не выдержала и повторила:

– Уезжаю в Израиль, – и на всякий случай добавила: – Насовсем.

– А если я не подпишу? – спросил он.

– Тогда меня не выпустят.

Он снова замолчал надолго. Марго тоже молчала, не желая его раздражать.

– У любого нотариуса можно подписать? – наконец, спросил он.

– У любого.

– Подпишу, позвоню, – сказал он и повесил трубку.

Позвонил он только через две недели, сообщил, что все подписал и оставил у нотариуса, она должна зайти, заплатить и забрать. Марго поблагодарила, и он тут же попрощался, словно боялся, что из телефонной трубки выпрыгнет на него нечто заразное и опасное.

Оставалось самое трудное – работа. Придя в библиотеку на полчаса раньше, Марго зашла в Люськин кабинет и прикрыла плотно дверь, что было не принято.

Люська подняла голову, спросила настороженно:

– Случилось что?

– Я… мне нужна характеристика. В ОВИР.

– А! Куда собралась? – заулыбалась Люська.

– Я хочу уехать в Израиль. Насовсем.

Люська вскочила, прикрыла ладонью подбородок, словно защищаясь. Марго молчала.

– Шутишь? – выдохнула наконец Люська и рухнула на стул. – Что за шутки дурацкие. Какой Израиль? Где ты и где Израиль?

– Меня усыновили. Мои биологические родители были евреями, – ответила Марго, глядя в пол.

– Какие-какие родители? Ты что, приемная, что ли?

– Да.

Люська замолчала, Марго глянула исподтишка. Люська смотрела на нее приоткрыв рот, прижав к груди сложенные вместе руки и вздернув брови, словно Марго была привидением или зверем редкой породы.

– Так ты что, получается, еврейка, что ли? – наконец, выговорила Люська.

– Получается так.

– И ты собралась в Израиль?

– Да.

– Почему? Зачем?

– Мне так кажется правильным.

Люська издала странный звук и снова встала.

– И тебе нужна характеристика?

– Да.

– Я должна посоветоваться, – сказала Люська. – Потом тебя вызову. А сейчас у меня работы много.

Закрывая дверь, Марго услышала глухой маятниковый звук вращающегося телефонного диска.

Люська вызвала ее уже на следующий дверь, подождала, пока Марго закроет дверь и сядет, сказала сухо:

– Значит, так. Мне велели провести собрание и тебя осудить. Я предлагаю тебе просто уволиться по собственному желанию. Будет проще для всех.

– Дай мне характеристику, и я уволюсь.

– Я могу тебя уволить, ты знаешь.

– За что?

– Повод всегда найдется. Например, книги воруешь.

– К-какие книги?

– Словарь Шапиро. Думаешь, я не знаю? Я все знаю. Просто я не мелочная.

– Давай расстанемся по-хорошему, – помолчав, попросила Марго. – Ты даешь мне характеристику, я через две недели по закону ухожу, и больше ты меня не увидишь и не услышишь.

– Я за тебя уже получила взбучку и больше получать не намерена. Так что, Маргарита Алексеевна, пишите заявление.

– Нет, – закусив губу, возразила Марго. – Заявления я, Людмила Кимовна, писать не буду. Хотите – увольняйте.

– Эх ты, – сказала Люська, – я для тебя столько хорошего сделала, а ты мне так платишь.

– Разве это моя вина, что требуют характеристику.

– Могла сначала уволиться, потом уезжать. Порядочный человек на твоем месте так бы и поступил.

– Без характеристики у меня не возьмут документы в ОВИРе.

– Вот видишь. Решаешь свои проблемы за мой счет.

Марго встала и вышла из комнаты, аккуратно придержав дверь. Через день ее уволили с формулировкой «за халатное отношение к библиотечному фонду». Утром, придя на работу, она обнаружила лежащий на столе приказ. По тому, как испуганно смотрела на нее Татьяна Владимировна, было ясно, что она знает. Марго прочитала приказ, тщательно сложила его пополам, спрятала в сумочку, выложила на стол принесенный словарь Шапиро, забрала свои вещи из ящика стола. Глянула на Татьяну Владимировну – та быстро опустила глаза, и Марго не стала подходить, сказала громко: «Прощайте, Татьяна Владимировна» и ушла.

Дома она легла на диван и принялась высчитывать. Нотариус со всеми сборами и пошлинами обошелся ей в полсотни рублей. Осталось еще пятьдесят рублей в загашнике в тумбочке на черный день и шестьдесят рублей на сберкнижке. Плюс сорок рублей, полученных при расчете. Итого сто пятьдесят. Негусто. Можно растянуть на два месяца, а если жить впроголодь – то на три. За это время надо найти работу, любую работу, и выцарапать там характеристику. Любым доступным способом, включая взятку. На взятку нужны деньги, поэтому тратить можно только аванс. Работу нужно найти быстро еще и потому, что объявят тунеядкой, сошлют, лишат прописки. Она знала этот сценарий, слышала его от Жени, от Яши, от их друзей.

Полежав немного, она села, закрыла окно, включила радио, поймала «Коль Исраэль». Передавали музыкальную программу, дикторша говорила мало, медленно и четко, и все равно понять ее было сложно. Марго попыталась представить, как будет говорить на иврите свободно, не задумываясь, – и не смогла. Хотелось плакать. За последние три года она пролила больше слез, чем за всю предыдущую жизнь. Достав из шкафа, из заднего ряда, Екклезиаста, она открыла наугад, прочитала:

«И ублажил я мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе; а блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал, кто не видал злых дел, которые делаются под солнцем».

Закрыв Екклезиаста, она выключила радио и поехала на кладбище, к матери. Сначала пошла в еврейский угол, к Шмуэлю и Лее, даже про себя ей все еще было трудно называть их папа и мама. Постояла, глядя на совсем ушедшие в землю столбики, выполола крапиву, а одуванчики оставила. Протерла фотографии, сказала им:

– Ну вот, собирается ваша дочка в Землю обетованную. В память вас всех, я вас всех знаю, и Рихтеров, и Краверских.

Немного помедлила, прислушиваясь, но вокруг стояла кладбищенская густая тишина, только вороны каркали в крошечной рощице в дальнем углу.

Она вернулась на главную аллею, дошла до знакомой могилы, прополола цветы, смахнула с памятника птичий помет, села на скамейку, пожаловалась матери:

– Видишь, как мне без тебя плохо. Все не то, все не так. Ничего не получается.

Кто-то окликнул негромко: «Рита!» Она оглянулась. Александра Николаевна, заведующая из материного детсада, шла к ней по дорожке.

– А я тут своих навещала, решила к Тонечке зайти, смотрю – ты. Часто к матери ходишь?

– Не очень, – призналась Марго.

– Ну так что ж. Мертвым – мертвое, живым живое, главное – не забываешь. Как дела-то у тебя?

– Так себе. С работы уволили.

– Уволили? – нахмурилась заведующая. – Это почему же? Поругалась с кем?

– Нет, я в Израиль уезжаю.

Она ожидала удивления, возмущения, негодования даже, но Александра Николаевна только кивнула коротко.

– Вы… вы знали? – поразилась Марго.

– Знала. Мне Антонина давно рассказала, когда ты еще совсем крошкой была. Все думала она, говорить тебе, не говорить.

– Может, лучше бы не сказала.

– Лучше?

– Не знаю, – пробормотала Марго. – С работы выгнали из-за ОВИРа, а для ОВИРА нужна характеристика с работы. Получается, ни остаться, ни уехать. Может, вы меня возьмете, Александра Николаевна? Кем угодно, нянечкой, уборщицей, посудомойкой, я все умею.

– Я тебя возьму, характеристику тебе напишу, а ты ноги в руки и была такова.

– Может, еще и не отпустят. Даже если отпустят, это все равно занимает время. Полгода, не меньше.

– Полгода отработаешь?

– Обязательно, – пообещала Марго. – На любой работе, любые дырки можете мной затыкать.

Заведующая нахмурилась, постучала носком солидной черной туфли по земле, посмотрела вдаль поверх Марго. Не поворачиваясь, Марго знала, что смотрит она на памятник, на фотографию, на мать. Осторожно, незаметно Марго скрестила за спиной пальцы и ждала.

– Возьму, – решила заведующая. – В Тонечкину память возьму. И характеристику дам. Но чтобы ты у меня сидела как рыбка, никому ни звука, ясно?

– А если спрашивать будут, почему я к вам пришла?

– Придумаем что-нибудь.

– Когда выходить?

– У меня отпуск через неделю кончается, вот тогда и выходи.

Она подошла к материной могиле, погладила памятник, сказала:

– Хороший человек была Антонина, очень хороший. Праведный. Это ведь она тебе пособила, встречу нам подстроила. Что, не веришь? Ну, не верь, не верь. Только вот я на кладбище трижды в год хожу, а ты, поди, и того реже.