Жара оглушила ее, накрыла плотным тяжелым ковром. Было трудно дышать, за пятьдесят шагов от автобуса до здания аэропорта она промокла насквозь и чувствовала себя неловко из-за расползающихся темных пятен под мышками, из-за блестящего от пота лица, из-за того, что после трех лет занятий ивритом с трудом различала отдельные слова – окружающие говорили слишком быстро.

В аэропорту работал кондиционер, и стало полегче. Их отвели в большую комнату с множеством окон, рассадили на жесткие железные, стоявшие в четыре ряда стулья, раздали по бутылке с водой и по бутерброду и велели ждать.

Вдоль стены напротив, разделенные низкими, в человеческий рост, перегородками, тянулись крошечные кабинки, Марго насчитала семь штук. В кабинках сидели женщины в одинаковых светлых блузках, с одинаковыми бело-голубыми платочками на шее, с одинаковыми белозубыми улыбками.

Через сорок минут вызвали Марго. Засунув в сумочку недоеденный бутерброд, она подсела к столу номер пять. Смуглая женщина с густыми бровями спросила:

– Ваше фамилия, имя, имя отца.

– Бородина Маргарита Алексеевна, – сказала Марго, протягивая ей бумаги.

Женщина глянула в паспорт, в оба свидетельства о рождении, перелистала слева направо лежащий перед ней толстенный гроссбух, достала из ящика серо-голубую книжечку, так сильно пахнущую типографской краской, что у Марго засвербело в носу, взяла ручку.

– Я хочу взять новое имя, – быстро сказала Марго. – Я слышала, мне говорили, что так можно.

– Можно, – равнодушно сказала женщина. – Как вы хотите назвать себя?

Русский у женщины был почти свободный, хоть и без падежей, но неживой, с гортанным и в то же время глухим акцентом, со странной интонацией, взлетавшей к концу предложения, отчего Марго все время казалось, что женщина ее о чем-то спрашивает.

– Рина Рихтер, – хрипло сказала она, откашлялась, отпила воды из выданной бутылочки. – Рина Бат Шмуэль Рихтер.

– Рина Рихтер, – повторила женщина, старательно выводя в голубой книжечке вроде и знакомые, но все еще чужие ивритские буквы. Писала она долго, заполняла аккуратными крючками страницу за страницей, заглядывая то в паспорт, то в свидетельство о рождении. Кончив писать, спросила:

– Куда вы будете ехать из аэропорт?

– Я не знаю, – растерялась Марго. – Куда отправят. В центр абсорбции, наверно.

– Вы хотите север или юг?

– Все равно.

Женщина открыла другой гроссбух, долго елозила пальцем по графам какой-то таблицы, потом удовлетворенно покачала головой и сказала:

– Я буду посылать вас в Кирьят-Ям, в центр абсорбции. Это находится возле Хайфа.

Хайфа была на море, это Марго помнила точно и кивнула, соглашаясь.

– У вас есть багаж?

– Нет. Только эти два чемодана.

Женщина вписала еще что-то в голубую книжечку, поставила печать и протянула Марго:

– Это ваше удостоверение нового репатрианта. Это талон на подвозка. Подвозка прямо к центр абсорбции. Это начальные деньги. Вам надо открыть счет в банк. И сказать его к отдел абсорбции. Вот адрес и часы приема. Вам переведут деньги раз в месяц, шесть месяц. Деньги к жизнь и квартира. Полгода. Еще деньги купить электроприборы. Один раз. Еще деньги компенсация, что нет багаж. Это направление к отдел абсорбции, вам дадут ульпан учить иврит. У вас есть еще вопросы?

– Н-нет, – сказала Марго. После двух бессонных ночей соображала она туго, и ни единый вопрос ей в голову не пришел.

– Тогда идите к этот коридор, в конце выйдете к улица, там отдадите талон к диспетчер, он посадит в подвозка. Хорошей абсорбции.

Марго встала из-за стола, подхватила чемоданы. Хорошей абсорбции – какие странные слова. Абсорбция. Впитывание твердым телом жидкости или газа. Стало быть, Израиль – это твердое тело, а она, Марго, Рина, с сегодняшнего дня – это жидкость или газ, Израиль должен ее в себя впитать. Пройдя длинным узким коридором, она вышла в светлый зал, откуда высокий смуглый парень отправил ее на улицу, к маленькому смешному автобусу, в котором уже сидели люди. С трудом запихнув в багажник свои чемоданы, Марго села на свободное место в последнем ряду у окна. Пассажиры, две семьи по пять человек, молчали, дети спали, взрослые то нервно озирались, то откидывались на спинки сидений, словно сдаваясь на чью-то невидимую милость. Старая бабушка безостановочно бормотала себе под нос, мальчик-подросток читал толстую книгу, обернутую в коричневую бумагу. Водитель быстро и громко говорил по рации, потом захлопнул двери, спросил по-русски:

– Хайфа? Всем в Хайфу?

– Нам в кибуц, э-э-э, Эвен Ицхак, – запинаясь, выговорил один из мужчин, высокий, узкоплечий, в больших роговых очках.

– По пути, – выворачивая руль, бросил шофер.

Ехали долго. Вдоль дороги покачивались зонтики пальм, обочины были выстланы, как соломой, сухой бесцветной травой, мелькали в отдалении невысокие, в три-четыре этажа, грязноватые дома. Через полчаса въехали в большой город с домами повыше и поинтересней, но разглядеть было трудно, вдоль шоссе тянулся высокий разрисованный забор.

– Это Тель-Авив, – сказал шофер, с явным удовольствием глядя в окно.

– Столица? – уточнил мальчик-подросток.

– Столица у нас Иерусалим, – отрезал шофер. – Иерусалим, понял? Запомни раз и навсегда.

Мальчик испуганно кивнул.

– Интересно, что они на заборах пишут? – поймав взгляд Марго, спросил будущий кибуцник.

– Такую же чушь, – отрезала его жена, с неприязнью глядя на Марго.

Автобусик встал на светофоре.

«דוביאל ךלוה וא צר התא», – прочитала Марго и ничего не поняла. «Ты бежишь» было написано с ошибкой, и это было странно.

– Это смоланим, – сказал шофер.

«Смоланим», – запомнила Марго. Надо потом посмотреть в словаре.

– Вы что, иврит знаете? – спросила, повернувшись к Марго, сидевшая впереди женщина.

– Учила немного.

– Я тоже пробовала. Совсем не пошло. Но, говорят, в Израиле легче учить.

Марго кивнула, соглашаясь. Выехали из Тель-Авива. За окном потянулись поля. Поля были зеленые, а кусты и трава вдоль дороги – желтые, выгоревшие, неживые. Над травой печальными собачьими хвостами с кисточками стояли пальмы. Вдоль обочин валялся мусор. «Куда я приехала?» – с ужасом подумала Марго.

Поля сменились невысокими зелеными холмами. Желтовато-белые глыбы известняка валялись под холмами, словно гигантские детские кубики, разбросанные шаловливой рукой. Автобус съехал с шоссе, теперь они катили по узкой, обсаженной кипарисами дороге. За кипарисами виднелись ровные поля и рощи фруктовых деревьев. Марго вгляделась – яблони. Большие красные яблоки, непривычно вытянутые, не круглые, но все же яблоки, знакомые и понятные, висели на деревьях, и она обрадовалась им, как радуются замеченным в толпе друзьям.

Подъехали к большим желтым воротам, водитель вышел, поговорил о чем-то с сидевшим в будке загорелым бодрым дедулей в майке и шортах, ворота медленно поползли в сторону. Дедуля вышел из будки, заглянул в машину, спросил:

– Фурман?

– Фурман, – торопливо подтвердил мужчина в очках. – Фурман. Пять человек. Хамиш.

– Хамеш, – поправил его сын.

Старичок кивнул, вернулся в будку, поднял телефонную трубку. Автобус тронулся, поехал медленно по асфальтированной полоске между цветущих клумб.

– Не дай бог в кибуце цветочек задеть, – сердито сказал шофер.

Проехали мимо ровного ряда небольших домиков, выехали на крошечную площадь перед двухэтажным зданием с большими окнами под округлыми пластиковыми навесами.

– Здесь выходите, – велел шофер, открывая дверь. – Отсюда вас заберут.

– Заберут? – растерянно переспросил мужчина, но жена его вдруг взвизгнула «Эличка!», выскочила из автобуса и помчалась прямо по газону навстречу пожилой женщине в цветастом платье, что торопливо шла к машине со стороны домов.

– Встретились, – сказал шофер. – Выгружайтесь давайте, мне еще в Хайфу ехать и в Кирьят-Ям.

В Хайфу доехали за час, долго ползли в гору, с трудом протиснулись в узкий переулок, в конце которого уже стояла в ожидании целая семья, такая же скуластая, тощая и большеглазая, как их новоприбывшие родственники. В автобусе осталась только Марго.

– Тебе в центр абсорбции? – спросил шофер.

Марго кивнула.

– Молодец, – одобрил он. – Язык быстрее выучишь, с людьми познакомишься. Там еще экскурсии делают, лекции читают, не соскучишься, короче.

– А вы здесь давно?

– С семьдесят третьего года.

«Как Борька», – подумала Марго и не удержалась, спросила:

– Вы такого не знаете, Бориса Дрейдена?

– Дрейдена? Не, не знаю. Знакомый твой?

– Да.

– Найдешь, – успокоил он, – у нас страна маленькая, обязательно найдешь.

– Нравится вам здесь?

– Что-то нравится, что-то не нравится, – пожал он плечами. – Нормально.

– Не жалеете?

– Жалею? О чем? – усмехнулся он, и Марго замолчала.

В маленькой девятиметровой комнате, где ее поселили, в одном углу стояла кровать, выглядевшая как матрас на ножках, во втором – простой деревянный стол и два стула. Третий угол занимал высокий узкий шкаф, а четвертого угла не было, там был вход и крошечная кухонька, где блестела вмонтированная в каменную поверхность стола двухконфорочная плитка и торчал зубом порыжевший, некогда белый электрический чайник. За дверью в другом конце кухни прятался унитаз и малюсенький, метр на метр, душ за занавеской.

«Крыша над головой, – загибая пальцы, сказала она себе спустя две недели. – Направление в ульпан учить язык, счет в банке, запись в больничную кассу, деньги на первое время, удостоверение личности». Оставался последний и самый важный пункт – работа.

– Я не советую вам искать работу, – сказала женщина-координатор.

Они сидели в узком кабинетике рядом с учебным классом.

– Те, у кого дети, им трудно прожить на пособие. Но вы одна, используйте это преимущество, у вас хорошая основа, идите сразу в ульпан бет, второго уровня, может, я даже смогу добавить вас в уже существующую группу, догоните. Через три месяца, уже с языком и документом об окончании ульпана, начинайте искать. А пока – подтвердите диплом.

– Зачем мне подтверждать? – спросила Марго. – Я филолог, библиотекарь, учитель русского языка и литературы. Кому здесь это нужно?

– Подтвердите педагогическое образование, кончите курсы и сможете работать в детских садах, в начальной школе.

– Но у меня нет педагогического образования, у меня университетское.

– Плюс стаж. Но если хотите, можно переквалифицироваться, – сказала координатор, открывая большую толстую тетрадь. – Вот, пожалуйста. Требуются помощники зубного врача, продавщицы, кондитеры, медсестры, нянечки по уходу за пожилыми, уборщицы офисных помещений, работники на конвейер и на стройку, но это вряд ли для вас, контролеры качества на завод в Йокнеаме – очень хороший завод, «Осем».

– Вы правы, – сказала Марго, – я пока сосредоточусь на языке.

– Есть еще курсы бухгалтеров и помощников учителей в системе особого образования, – сочувственно глядя на нее, произнесла женщина.

Марго поблагодарила и попрощалась.

Вечерами она ходила на море. Кто-то выбросил порванный складной стул, она подобрала, зашила и каждый вечер, когда темнело, со стулом под мышкой выходила на стремительно пустеющий пляж, находила место в стороне от шумных и не очень компаний, сидела, думала, наблюдала, как море медленно поглощает солнце, смотрела на незнакомые звезды, вспоминала, как они ездили к Борьке на дачу и он показывал ей созвездия на испещренном голубоватыми звездами ночном лесном небе.

Борьку она решила не искать. Если сведет их судьба – так тому и быть. Израиль маленькая страна, русская община и того меньше, может, и встретятся. А если не встретятся – значит, не судьба, в конце концов, не из-за него она сюда приехала. Во всяком случае, не только из-за него. Решение это приходилось каждый день принимать заново, потому что любой худой, высокий, кудрявый человек казался ей Борькой издалека или со спины. Поначалу она пугалась, пыталась догнать очередного Борьку, с трудом переставляя ватные ноги, заглядывала в лицо, отступала в сторону, чувствуя одновременно разочарование и облегчение.

В ульпане она ни с кем не сошлась. Семейные пары занимались детьми и поисками работы, одиночки были все значительно моложе, у них то ли образовалась, то ли уже была своя компания, на занятиях они сидели рядом, после ульпана вместе делали задания, ходили на пляж или в кафе. Марго не попадала в их тон, в эту праздную счастливую молодую легкость, в это «хочу все знать», что толкало их на субботние походы и пятничные экскурсии. Ей хотелось только покоя. Впервые в жизни она никому ничего не была должна, ни за кого не отвечала, никого не обижала своим отсутствием и молчанием. Ленке она отправила открытку, на адрес Липкиной, как договорились, и решила, что дальше будет писать, только если Ленка ответит. Пару раз съездила в поселение под Иерусалимом, где жили Женя с Яшей, но они были так счастливы встречей с семьей, со старыми друзьями, так погружены в израильскую жизнь, так заняты своим месячным первенцем, что она чувствовала себя не то чтобы лишней, но совершенно в их жизни необязательной.

По воскресеньям, когда ульпан не работал, она ездила в Иерусалим. Поначалу город оставил ее равнодушной – торопливая скороговорка экскурсовода из ульпана, огромная группа, с трудом поспевавшая за ним по узким грязноватым улочкам, старые стены, словно отполированные туристскими взглядами. Город показался ей маленьким, пыльным, скучным, неухоженным. Разочарование было так велико и непонятно, что она решила съездить в Иерусалим еще раз. Раздобыв в ульпане старый путеводитель с крошечной картой, на которой невозможно было различить названия улиц, только контуры, она села на автобус, полагаясь на авось гораздо больше, чем на карту. В скоротечных иерусалимских сумерках она едва успела дойти от остановки до Яффских ворот, как темнота опустилась на город плотным густым покрывалом, и вместе со светом, вместе с толпами туристов, вместе с криками торговцев исчезло время. Она прошла немного направо, свернула раз, два, остановилась в узком проходе. Камни окружали ее с четырех сторон, камни были под ногами и над головой, и было совершенно непонятно, кто сейчас выйдет из-за угла, бородатый ли древний еврей в цветной накидке поверх длинной белой рубахи, крестоносец ли в доспехах и подбитом мехом плаще или турок в широких шароварах и тюрбане с перьями. Это было странное ощущение, знать, где ты, но не знать, когда. Она потрогала каменную стену, теплую, ноздреватую, похожую на хлеб. Город говорил с ней, она слышала его голос, точнее, голоса, неясные, далекие, глухие. Вот же мы, говорили они, посмотри, послушай, вспомни, ты ведь тоже отсюда, наша кровь в твоих жилах, наши судьбы в твоей. На мгновение ей сделалось страшно от того, как сильно, болезненно натянулось что-то внутри нее, отвечая на этот зов. Вдруг всплыло: «Помни, пока не порвалась серебряная цепочка и не раскололась золотая чаша», и темные, загадочные слова сделались ясными и понятными. Она прошла до конца по узкому, длинному коридору улицы, вышла в крытую галерею, шумную, тесную, назойливую днем и призрачно пустую вечером, вернулась к Яффским воротам, к башне Давида, подумала, есть ли еще на свете место, где расстояние между прошлым и настоящим было бы таким коротким. На площади перед воротами старик-араб торговал бейгеле – смешными, длинными и тонкими, иерусалимскими бубликами. Она купила у него один бублик, получила в придачу щепотку какой-то неизвестной пряности в бумажном самодельном пакетике и побежала на последний автобус. Когда-нибудь, когда она встанет на ноги, она непременно поселится в этом вечном, небесном, земном, прекрасном городе. Единственном городе на свете, в котором слово «ветхозаветный» имело прямой смысл.

А в Хайфе было море. С ним можно было разговаривать, и оно отвечало, то протестующим рокотом, то сочувственным вздохом. Море не судило, не укоряло, не сердилось, лизало ей ноги мягким влажным языком, когда Марго садилась достаточно близко, играло с ней в догонялки приливов и отливов. Море было всегда и будет всегда. Люди приходят на берег – римляне, византийцы, крестоносцы, турки, евреи, – жалуются морю, радуются морю, боятся моря, проносятся вдоль воды мелькающими крошечными песчинками, из ниоткуда в никуда. Исчезают, а море остается, чтобы слушать новые жалобы, новые восторги, новые страхи.

Как-то вечером к ней подсел симпатичный старичок, попытался заговорить, но Марго, к разговорам не расположенная, сказала, что не знает иврита. Он перешел на русский, смешной занафталиненный русский начала века, изрядно сдобренный польским, спросил, давно ли она приехала, где живет, чем занимается. Марго отвечала кратко и неохотно, и он быстро ушел. С тех пор она часто его встречала. Сидел он на красивом раскладном стуле с подставкой для стакана и навесом от солнца. Когда она проходила мимо, привставал чуть-чуть, касался двумя пальцами темно-синей кепки с широким козырьком и наклонял голову. Она привыкла к нему, как привыкла к йодистому густому морскому запаху, к красному миганию маяка, к будке спасателя, торчащей посреди песка нелепым бетонным кубом.

В конце августа, когда жара вместо того, чтобы спадать, сделалась едва выносимой, почти болезненной, Марго пришла на пляж позже обычного. Старичок подошел к ней, волоча за собой кресло, оставлявшее на песке длинный узкий след, заметный даже в темноте, спросил:

– Вы не возражаете?

Марго пожала плечами, он поставил кресло, стряхнул песок, сел и громко откашлялся. Марго молчала, он откашлялся еще раз и сказал:

– Ваше позволение, милая барышня, показать вам что-то интересное.

Марго кивнула, его настойчивость раздражала, но разбирало любопытство.

– Може запросить вас на чашечку кофе? – поинтересовался старик и пояснил торопливо: – Здесь темно.

Марго глянула на часы – полдесятого вечера, почему бы и нет. Сама она по кафе не ходила, берегла деньги, понимая: когда они кончатся, помощи ждать неоткуда.

Прошли с полкилометра, по дороге забросив стулья в багажник стариковой машины, вышли на длинную улицу, сплошь застроенную одно-двухэтажными зданиями гаражей, мастерских, хозяйственных магазинчиков. Старичок шагал уверенно, Марго шла следом. Он нырнул в узкую дверь меж двух лавок с опущенными до земли железными шторами, поднялся по крутой деревянной лестнице.

Пахнуло свежемолотым кофе, корицей, выпечкой. Семь круглых деревянных столиков были расставлены в беспорядке по большой низкой комнате. С потолка на длинных шнурах свисали раскрашенные жестяные абажуры, такие же разноцветные железные стулья стояли вокруг столов. На каждом столике в толстом стеклянном стакане горела свеча. Высокий усатый человек приветственно помахал им рукой из-за стойки в другом конце комнаты. Лысина его блестела зеркалом, отражая бесчисленные блики ламп. Старик что-то крикнул ему так быстро и неразборчиво, что Марго даже не поняла, на каком языке, но лысый человек за стойкой понял, кивнул, показал большой палец. Старик выбрал столик в углу, отодвинул для Марго стул. Она села, он уселся напротив и принялся молча, внимательно ее разглядывать, так долго и пристально, что Марго вскипела, сердито сдвинула брови и совсем уже собралась встать и уйти, но тут он несколько раз кивнул головой, словно сам с собой соглашаясь, достал фотографию из маленькой кожаной сумочки на длинном ремне, что висела у него через плечо как портупея, и протянул Марго.

Она взяла, все еще сердясь, бросила недовольный неохотный взгляд и остолбенела. С фотографии на нее смотрела она сама. Ее нос, ее большие, длинные глаза, ее высокие скулы и упрямый подбородок, ее темные густые брови, которые давным-давно, в далекой-предалекой прошлой жизни Ленкина мама называла соболиными. Но Марго на фотографии была странно одета: широкая юбка из темной, плотной ткани, высокие, выше щиколотки, ботинки на пуговках, длинный, облегающий жакет, выгодно подчеркивавший талию. На голове у нее была большая плоская шляпа, чуть сдвинутая набок, из-под шляпки виднелись темные волосы, тщательно уложенные ровными волнами. И улыбалась она по-другому – не простоватой мальчишески-застенчивой улыбкой Марго, а кокетливой, изящной полуулыбкой уверенной в себе женщины. В правом углу поверх фотографии шла надпись кудрявыми серебряными буквами: «Alma», Siemaszko, 1937.

– Я… не понимаю, – сказала Марго.

– Тоже я, – ответил старик. – Я есть волонтер в ульпане, милая барышня. Я там вас видел и пошел на пляж. Я понял, что это трудно говорить, нужно, как это, подход. Да, подход.

Марго тряхнула головой, он поднял правую руку умоляющим жестом, заговорил быстрее:

– Я хотел с вами знакомиться. Невежливо говорить с незнакомыми важный разговор. Милая барышня, я не верю в чуда. Я ни во что больше не верю. Тогда есть только одно – вы родственница. Общая кровь, далекая, но общая. Могу я знать имя вашей матушки.

– Лея, Краверская Лея Абрамовна, – выдохнула Марго. – Деревня Брицовка Бобруйского района Могилевской области.

Он покачал грустно головой, сказал:

– Nie dobrze. А отец?

– Рихтер Самуил Исаакович, деревня Кленовичи Бобруйского района Могилевской области.

– Nie dobrze, – повторил он. – Когда была ваша семья в Белой Руси? Вы знаете?

– Я ничего не знаю, – сдерживая слезы, сказала Марго. – Я сирота. То есть не совсем, но в каком-то смысле. Почти.

– Почти сирота? – удивился он. – Как можно? Расскажите, очень проше. Это будет правильно для вас и для меня. Я буду весьма благодарен.

Официант принес две чашки кофе и тарелку с булочками.

– Пейте кофе, надо пить горячий, – сказал старик. – Эти рогалики розны, с маслом, с альмондом, с шоколадом. Они очень смачны, мой друг Йосеф печет их собственной рукой. После кофе вам будет легче говорить, рассказать.

Рассказывала Марго долго, тщательно вспоминала имена, места и даты. Кафе постепенно пустело, официант дважды забирал у них пустые чашки и приносил новые. Старик слушал, закрыв глаза, откинувшись на спинку стула, и временами Марго казалось, что он спит, но стоило ей замолчать, он тут же открывал глаза и просил:

– Дальше, пожалуйста.

Очередной раз открыв глаза, он добавил:

– Когда закрыты очи, я лучше помню.

– Зачем? – удивилась Марго.

Он молчал так долго, что она решила – теперь уж точно заснул, но он открыл глаза и сказал:

– Мое имя есть Леопольд Косовский. Арье Косовский есть мое имя в Израиле. Эта барышня на карточке есть моя жена. Последующая жена. Через два года. Потом нацисты ее убили. Когда кончилась война, я принял намерение найти ее семейство, но не смог. Я немного предался унынию, долгое время. Но я встретил вас и возродил надежду.

Марго бросила быстрый взгляд на фотографию, все еще лежавшую на столе, на белой бумажной салфетке. Он протянул левую руку, взять фотографию, свободный рукав широкой футболки сполз до локтя. На жилистой руке в старческих веснушках тонко, машинно, глубоко под кожу был вколот шестизначный номер. Она знала, что это за номер, такой же был у старика, приходившего в школу в День Победы с рассказом о зверствах нацистов в Маутхаузене.

– Да, – сказал он, заметив ее взгляд. – Але меня не убили, а ее убили. Вы есть копия моей жены, вы должны быть родная семья. Напишите мне все ваши фамилии для всех своих близких из семьи. Я буду искать. У меня есть сильные друзья в высоких местах.

Официант принес свежий кофе, старик что-то шепнул ему, и тот вернулся через пару минут с миской салата, корзинкой хлеба и фарфоровой мисочкой, в которой горой лежали рифленые кубики желтого крепкого масла. Было невероятно вкусно, и Марго не могла удержаться, все подкладывала и подкладывала себе на тарелку салат, все мазала и мазала маслом свежайшие, теплые еще хлебные ломти. Старик наблюдал за ней с удовольствием, заметил:

– Кто хорошо кушает, тот есть хороший работник.

Потом спросил:

– В Израиле вы одинока?

– У меня есть друг детства, – ляпнула Марго, и тут же пожалела.

– Где?

– Я его еще не нашла.

– Как его имя? Я помогу вам найти его, – мгновенно отозвался старик.

Ну и пусть, подумала Марго, может, это и есть знак судьбы, может, для этого мне и послан этот Арье-Леопольд, чтобы помог найти, чтобы нашел.

– Дрейден, – вслух сказала она. – Борис Дрейден, тридцать три года.

Всю следующую неделю старик на пляже не появлялся. Поначалу Марго ждала, потом сердилась, к концу недели начала беспокоиться, не случилось ли чего. Но через неделю он появился, поставил рядом с ней свой шикарный стул, сел и сказал:

– Вечер добрый, Рина. Есть новость плохая и хорошая.

– Давайте плохую, – попросила Марго, и он засмеялся:

– Русские любят плохое.

– Я не русская.

– Прощения просим, – смутился он. – Я должен говорить советские. Плохая новость есть, что мои высокие друзья не нашли вашей семьи. Может быть, они есть под другим именем, тогда это невозможно искать.

– А хорошая? – очень тихо, чтобы он не услышал, как дрожит голос, спросила Марго.

– Ваш друг детства есть известный моим друзьям человек. Он живет в Тель-Авиве. Вот это есть его адрес.

Марго взяла зеленый маленький квадратик, засунула, не читая, в сумку.

– Я должен уехать на лечение, – сказал Арье. – Потом я буду возвращаться и звать вас в гости.

Марго поблагодарила, попрощалась и пошла домой. Дойдя до своего общежития, так почти все называли между собой центр абсорбции, она уже знала адрес наизусть.