В середине марта позвонил Илья, спросил:

– На праздник к Соне придете в воскресенье?

– Приду, – сказала Марго.

– С вас кило сыра, шестнадцать свечек и тортик.

В воскресенье в четыре часа Марго стояла у фонтана. Илья появился внезапно, ниоткуда, словно сдернул шапку-невидимку, прошел мимо, спросил, не глядя на Марго:

– Хвостов нет?

– Вроде нет.

Он ушел в сторону остановки, она пошла следом. Ехали долго, дважды пересаживались. Стемнело, и Марго окончательно перестала понимать, куда они едут, просто сидела и смотрела на кроличью ушанку Ильи, мелькающую между чужими спинами. Смотрела, не отрываясь, и все равно прозевала, едва успела выскочить следом за ним в темноту узкой длинной улицы. Илья ждал, из-за угла вынырнули еще двое парней и девушка, поздоровались с ним за руку. Вместе они прошли до конца улицы, свернули во двор большого дома с закрытыми ставнями, поднялись на крыльцо. Илья постучал условным стуком, дверь отворили. В темных сенях Марго сбросила пальто в большую груду одежды, лежавшую прямо на полу, сменила сапоги на туфли. За дверью смеялись, разговаривали, пели люди. Она поправила наощупь, без зеркала, волосы, одернула юбку и вошла вслед за Ильей в комнату. Прямо за дверью веселый парень в белом махровом халате, на который были приклеены разноцветные бумажные звезды, вручил ей картонный клоунский колпак и детскую погремушку. В большой, низкой, жаркой комнате пили, пели, говорили и смеялись человек тридцать, не меньше, все в колпаках, многие в непонятных, нелепых нарядах, в масках, в смешных пластмассовых очках с носом и усами, вроде тех, что надевают на новогодних карнавалах. Она привычно поискала глазами Женю с Яшей, вспомнила, что позавчера они уехали в Москву и сейчас уже гуляют по Вене, наверно. Из шума и гама вдруг вынырнул рыжий парень, тот, что провожал ее с Жениной свадьбы, сказал радостно: «Привет. А мы тут Пурим отмечаем». Он был уже основательно пьян, и Марго поморщилась. Он заметил, изрек назидательно, покачивая пальцем перед ее носом:

– В Пурим надо пить. Адлойеда, понимаешь? – и снова исчез в мелькании лиц, нарядов и голосов. Высокая худая женщина, похожая на породистую лошадь, подошла к Марго, протянула ей пластмассовую синюю кружку с вином, сказала пьяно:

– Я – Инна, а ты?

– Ри… на, – принимая кружку, ответила Марго. Было смешно оставаться трезвой, и она опрокинула кружку одним махом. Женщина одобрительно улыбнулась.

– Ша, евреи, – крикнул кто-то в глубине комнаты. – Ша, начинаем Пуримшпиль. Артисты ко мне, остальные на пол, стульев на вас не напасешься.

Народ начал усаживаться. Марго в узкой нарядной юбке с трудом опустилась на пол рядом с Инной. У дальней стены, возле печки, за подвешенной простынкой копошились и хихикали, потом простынку отдернули.

На резном стуле с высокой спинкой сидел полный человек с приклеенной мочальной бородой, в темной длинной накидке и бумажной короне. В руках он держал обернутую фольгой лыжную палку. Человек стукнул палкой об пол, требуя тишины, и заговорил:

– Случилось это давным-давно, в дни вавилонского пленения, в далекой стране Персии. После смерти царя Кореша правителем Персии стал я, Ахашверош, бывший царский конюший. Я царствую от Индии до Эфиопии, над ста двадцатью семью народами. Весь мир находится под моей пятой, и все евреи планеты живут в моей империи. Сегодня, на третий год своего царствования, я устроил пир для всех своих министров и слуг, для начальников войска персидского и мидийского, для всех вельмож и сатрапов.

Два парня в жилетках из золотой бумаги вынесли и поставили стол, покрытый тяжелой, до пола, бархатной скатертью. На столе в большой цветной миске лежали бутафорские фрукты. Несколько человек, одетых смешно и странно – один в милицейской фуражке, второй с настоящей спортивной шпагой на боку, третий в женском шелковом халате с попугаями, – сели за стол. Люди вокруг Марго смеялись, узнавали знакомых, хлопали. Появилась царица, немолодая, дородная, очень сильно накрашенная женщина, долго и громко скандалила с царем, кричала «ой-вей» и была уведена за печку парнями в жилетках. Царь стукнул палкой об пол, велел ее казнить и найти ему новую жену. Из-за печки выскочили пять девушек в купальниках, зрители застонали от восторга. Царь выбрал высокую красивую девушку, так увешанную браслетами, цепочками и кулонами, что каждое движение ее отзывалось тихим звоном. Девушка ушла за печку и вернулась в длинном вечернем платье.

Марго не понимала, но смотрела и слушала жадно, взахлеб, запоминала имена, чтобы потом найти, почитать. Странное чувство не оставляло ее, будто она заглядывала, щурясь и плохо видя, из темного коридора в залитую светом комнату.

Вышли два парня в чалмах из полотенца и в синих рабочих халатах, подпоясанных толстой бельевой веревкой, у одного веревка была покрашена в зеленый цвет. Царь объяснил, что это Мордехай, дядя его новой жены Эстер, и Аман, его главный визирь. Мордехай отказался поклониться Аману. Оскорбленный Аман топнул ногой и потребовал истребить всех евреев тринадцатого числа месяца Адар. Мордехай воздел руки кверху и ушел за печку. Эстер пригласила царя и Амана на пир и призналась, что она еврейка. Царь поцеловал ей руку и приказал вместо евреев повесить Амана и назначить главным визирем Мордехая, Мордехай вышел из-за печки в шикарном, расшитом золотом бухарском халате и такой же тюбетейке. Ахашверош, просидевший все представление, не вставая, поднялся на ноги, снова ударил лыжной палкой в пол и крикнул:

– Празднуйте же, евреи, праздник Пурим. Пейте и веселитесь. Адлойеда. И будьте как Мордехай.

Поднялся ужасный гам. Все шумели, кричали, топали ногами, трясли погремушками. Тут же пошла по кругу быстрая темноволосая девушка с подносом, на котором лежали треугольные пирожки, густо посыпанные маком.

– Что такое адлойеда? – спросила Марго у Инны, все еще сидевшей рядом.

– Питие до забы́тия, – хихикнула Инна. – Пойдем выполним заповедь.

С трудом поднявшись, она ушла. Из-за печки начали выходить артисты, все еще в костюмах, но с пластмассовыми кружками в руках.

– Почему праздник сегодня? – спросила Марго у сидевшего рядом человека в клоунском двухцветном костюме и с красным шариком на носу.

– Сегодня четырнадцатого адара, – сказал он. – По еврейскому календарю.

– А год какой?

– 5744-й, – подумав, ответил клоун. Красные точки на его щеках уехали к ушам, и Марго поняла, что он улыбается, не клоунской, нарисованной, а настоящей улыбкой.

Она вздохнула. Чем больше она узнавала об этой странной жизни, в которой все было другое – другой язык, другие праздники, другой календарь, – тем меньше ее понимала и тем сильнее хотела понять.

– А история эта когда случилась?

– Какая история?

– Ну, Пурим, Эстер, Ахашверош?

Он посмотрел на нее с веселым изумлением, сказал:

– Глубоко вы копаете. Не могу точно сказать, слишком пьян. Ахашверош – это Артаксеркс, кажется. Две тысячи лет с хвостиком.

– А почему надо напиваться?

– Не напиваться, а пить и радоваться. Пурим – это праздник победы добра. Один усатый товарищ тоже умер в Пурим, кстати.

– Откуда вы все это знаете?

– Отовсюду, – пожал он плечами, вставая. – Дедушки, бабушки, родители, книжки.

«Какие книжки?» – хотела спросить Марго, но он уже ушел.

Заиграла музыка, люди поднимались с пола, становились в круг. Марго тоже втащили, заставили выпить еще одну кружку плодово-ягодного, прицепили в хвост человеческой змеи, что вертелась пестрым быстрым кольцом по комнате. Что-то распахнулось в ней, раскрылось, словно щелкнул какой-то замок, и люди вокруг уже не казались чужими, и песня была понятной, такие простые слова: «гадоль» – большой, «йеладим» – дети, она знала их все и подпевала магнитофону. И праздник был настоящий, древний, не просто назначенный кем-то день армии, или женщины, или труда. Она сбросила каблуки, распустила волосы и ведьмой понеслась по кругу в бешеном танце, забросив руки на плечи соседям и чувствуя их руки на своих плечах. Остаток вечера прошел в пестром тумане. Из тумана иногда выныривали люди, что-то говорили ей, она что-то отвечала, все смеялись, пили, ели треугольные печенья, которые никак не кончались, и танцевали, танцевали, танцевали.

Домой она возвращалась с Инной. Ночью подморозило, на холоде обе быстро протрезвели, шли молча. Инна шагала быстро, Марго едва поспевала за ней. Вдруг Инна остановилась, спросила:

– Ты в Бога веришь?

– Не знаю, – растерялась Марго. – Скорее нет.

– Я тоже не верю. А в Израиле все верят.

– Ну не все уж, наверно.

– Большинство. Как я буду там жить?

– Так не уезжай.

Инна не ответила, они долго шли молча, но когда дошли до города, когда показались трамвайные рельсы и фонари встали ровным четким пунктиром, Инна заговорила:

– В пятом классе мы в музей природы ходили, на экскурсию. Я тогда маленькая была, ниже всех в классе. Пришли в отдел, где чучела, слоны там, тигры, обезьяны, самое интересное, а девчонки встали стеной, меня не пускают, мне не видно ничего. Ну, я в сторону отошла, подруга моя со мной отошла, так учительница нас обратно привела. Я ей сказала, что мне не видно, а одна девочка говорит: «А что тебе видеть, вы, евреи, и так как обезьяны, волосатые, кривоногие и всюду лезете». И все как засмеются.

– А учительница что?

– Сделала вид, что не слышала.

– Может быть, и в самом деле не слышала. И потом, дураки всегда есть.

– Дураки? Не-е-е-т, они не дураки. Да если б и дураки. Я тебе еще расскажу. В шестнадцать лет с братом и родителями в Крыму отдыхала. Там мальчик был местный, на велосипеде очень красиво ездил, всякие штуки классные выделывал. Я все смотрела, смотрела и влюбилась. Он мне записку через брата передал. Начали мы встречаться, на пляже, в парке, на велосипеде он меня катал, за руки держались. Первая любовь, понимаешь, лето, море. Трепет, романтика. А потом он пришел и говорит: «Правда, что твоя фамилия Голдблат?» Да говорю, правда. Он говорит: «Мама запретила мне с тобой дружить, извини». И убежал. Плакал, когда бежал, я видела. Тоже дурак?

– Трус.

– Эта дура, тот трус. Хорошо рассуждаешь. Только жизнь сложнее. У меня медаль была золотая, первое место на олимпиаде по биологии, но меня три года в медицинском срезáли. Санитаркой в больнице отработала, с третьего раза поступила, по большому блату плюс трудовой стаж три года. Но я не об этом даже. Я участковым педиатром работаю. У меня на участке в прошлом году эпидемия дифтерии началась. Частный сектор, Заозерники, черт знает кто привез, откуда, полно народу заразилось. Я начальнице поликлиники говорю, мол, эпидемическая опасность, а она мне говорит: давай справляться своими силами. Если заявим эпидемию, у всех будут неприятности. У тебя в первую очередь, участок же твой. Я ей кричу: да вы что, это же дифтерия, сегодня на участке пять случаев, а завтра уже двадцать пять будет. Если вы не объявите, говорю, я сама на санэпидстанцию пойду. А она на меня смотрит так печально, красивая такая русская женщина, и говорит: «Ну скажи мне, Голдблат, почему это вам всегда больше всех нужно? Ничему вас жизнь не учит». Она кто?

Марго промолчала. Подъехал трамвай, они вошли в пустой вагон, сели на холодные сиденья. Окна были сплошь разрисованы инеем, и Марго вспомнила, как Борька объяснял ей, что чем грязнее и поцарапанней стекло, тем красивее на нем иней. Праздничное настроение улетучилось, было холодно и грустно, и хотелось спрятаться под одеяло с хорошей книгой и жить там всегда. Приближалась ее остановка, она встала, Инна ухватила ее за рукав:

– Анекдот тебе расскажу, слушай. Приходит мальчик заплаканный из садика и жалуется: меня назвали «жидовская морда». Мама ему велит: привыкай! Ты в садике будешь «жидовская морда», в школе, в институте, даже в аспирантуре будешь «жидовская морда». А вот когда получишь Нобелевскую премию, станешь великим русским ученым.

Она засмеялась сухим резким смехом. Марго дернула плечом.

– Не смешно? – спросила Инна. – Мне тоже не смешно. Потому что до Нобелевской премии не все дотягивают.

– Но можно же противостоять, – вспомнив Борьку, после паузы сказала Марго.

– Ну да, ну да. Достоинство защищать, в суд подавать в товарищеский, морду бить. Но бить морду придется всей стране почти. Или уезжать.

– У тебя есть вызов?

– Женя обещала прислать. Женю Брюкнер знаешь?

– Знаю. Мне тоже обещала, – обрадовалась Марго.

Она хотела попросить у Инны телефон и адрес, но следующая остановка была ее, сонный водитель сердился, что она застряла на подножке, и она спрыгнула в предутренний мороз, поежилась и поплелась домой, надеясь, что всегда можно связаться через Илью.

После Пурима все завертелось бешеной белкой. То ли Илья был более активен, чем Женя, то ли Марго заслужила чье-то доверие, то ли просто многие уехали и еврейская эта компания скукожилась донельзя, но теперь она ходила куда-нибудь каждые выходные. Концерты со шляпой, в которую все кидали трешки, пятерки, десятки на помощь безработным отказникам, совместное чтение «Эксодуса», пасхальный седер. Было интересно и немного страшно, у нее не было ни счастливой уверенности многих, что рано или поздно все кончится Израилем, ни желания, чтобы все кончилось именно так.

– Ты хочешь уехать? – спрашивала Ленка, и Марго неизменно отвечала:

– Нет.

– Тогда зачем ты туда ходишь, рискуешь? Если тебя там застукают – пиши пропало. Печатать больше не будут.

– А меня и так не печатают, – отмахивалась Марго.

Это была неправда. Не печатали ее потому, что писала плохо, два вымученных рассказа, о смерти матери и о разводе, что она под Люськиным нажимом отправила в «Юность», попросту никуда не годились, она была благодарна журналу за то, что не напечатал. И с тех пор, вот уже больше года, не написала ни строчки. На Люськины уговоры показать ей рукопись второй книги отвечала, что книга еще не дописана, и это тоже было неправдой. Время от времени Марго доставала папку из ящика, перечитывала пару страниц, иногда поправляла слово-другое и снова убирала папку в ящик. Что за сила мешала ей отправить рукопись в редакцию, она даже самой себе не могла ответить, даже ночью под одеялом, в тот миг между явью и сном, когда всплывают неприятные честные мысли, что днем удается запихнуть на дно себя. Но знала совершенно точно: «Нельзя».

– Так и будешь сидеть младшим библиотекарем? – сердилась Ленка.

– Библиотекарь – прекрасная профессия, – вяло то ли огрызалась, то оправдывалась Марго. – Я люблю книги.

– Прекрасная профессия с прекрасной зарплатой, – саркастически замечала Ленка.

– А мне много не надо.

– Как я вижу, так тебе после развода вообще ничего не надо, ходишь общипанной курицей. Если так любишь, зачем разводилась?

– Да не в нем дело, – отмахивалась Марго.

– А в чем?

Если бы она знала ответ. Жизнь развалилась на составные, была библиотека, были еврейские дела, была Ленка, все вроде было – работа, увлечение, подруга, – но вместе это никак не складывалось, жизнь была похожа на плохо сшитое лоскутное одеяло, в котором между лоскутами просвечивала пустота.