На праздник Ленка вытащила ее в Волчанск. 31 декабря выпадало на воскресенье, и в субботу утром, набив сумку продуктами и подарками, Марго отправилась на вокзал. Ленка ждала ее, прямо на пороге вручила ей Настю, пожаловалась:

– Такая шустрая стала, всюду лезет, сил нет.

Прибежал Костя, оглядел внимательно сумку, стоящую у ног Марго, сел на пол с явным намерением сумку из вида не выпускать.

– Подарки завтра под елкой, Косточка, – сказала Ленка. – Иди, помоги папе.

Костя неохотно встал, попятился в комнату. Серега наряжал елку, обматывал ее длинной цепью крошечных разноцветных лампочек. Марго с Ленкой прошли на кухню, где на всех четырех конфорках что-то скворчало, шипело и булькало.

Настя хныкала, в комнате громко кричал Костя, Серега стучал молотком, было шумно, тесно и в то же время удивительно уютно, вкусно пахло свежим тестом, корицей, жареным луком и тем особым запахом – мыла, молока, чистого белья, – которым всегда пахнет там, где есть маленькие дети. Марго вздохнула.

– Завидуешь? – спросила Ленка. – Могла сама все это иметь. А так, с чем осталась? Тридцать лет, семьи нет, работаешь черт знает кем, занимаешься черт знает чем.

– Давай не будем ссориться, – попросила Марго. – Сто раз уже все говорено.

В воскресенье утром Серега с детьми ушел в парк, Ленка с Марго убирали, готовили, вспоминали.

– Помнишь, как в девятом классе у Кравченко праздновали? – спросила Ленка. – Борька тогда кости притащил. Помнишь, Великанова возмущалась, что на костях?

Конечно, она помнила. В девятом классе на Новый год Борька подарил ей колечко.

– Интересно, в Израиле Новый год празднуют? – спросила Ленка.

– У них свой какой-то отсчет, с осени.

Детей накормили, Настя заснула, Марго уложила ее в кроватку, на первый этаж сложной конструкции Серегиного изобретения. В четыре руки они быстро накрыли стол. Ленка отправилась в ванную, умываться, наряжаться, краситься. Костя смотрел мультики, Серега подчищал хлебом огромную сковородку из-под жареного мяса с грибами. «Что еще человеку нужно?» – спросила себя Марго и не нашла ответа.

В восемь сели за стол, Серега включил магнитофон, пробили куранты, Костя ринулся под елку, выгреб семь свертков в коричневой бумаге, на которую были наклеены самодельные снежинки, и глянул на мать в растерянности.

– Там написано, Котик. Ты же умеешь читать.

– Ма-ма, – прочел Костя крупные печатные буквы на самом маленьком свертке.

Написано было «Маме», но поправлять его никто не стал. Ленка забрала сверток, развернула, завизжала и бросилась целовать Серегу.

– Па-па, – прочитал Костя на самом большом свертке. Серега не стал разворачивать, разорвал, вытащил толстый красивый свитер-самовяз, тут же надел и пошел в коридор, где висело большое зеркало.

– Ко, – прочитал Костя на самом большем подарке, запнулся, догадался, рванул обертку, вытащил большую цветную коробку, прижал ее к груди. Такое полное, незамутненное счастье сквозило в каждой его черте, что у Марго защипало в носу. Ногой она подвинула к Косте свой подарок, набор цветных карандашей и альбом. Настя получила куклу от Марго и музыкальную шкатулку от родителей. Остался последний сверток, небольшой, размером с книгу.

– Чего сидишь, Ритка, бери! – велел вернувшийся в комнату Серега.

В комнате было жарко, но свитера он не снял, так и сидел в нем, один за другим поглощая крохотные жареные бутербродики с грибами, которые Ленка гордо называла «тартинки». Сама Ленка красила губы новой помадой, бросая на мужа такие взгляды, что Марго третий раз за день сделалось грустно и одиноко. Она подняла с пола сверток, надорвала обертку, выглянул зеленый угол с черными полосками. Она знала эту обложку, она мечтала о ней. Не дыша, она рванула обертку так сильно, что книга упала на пол, подхватила увесистый томик с золотой надписью «М. Булгаков», ахнула:

– Но как? Где?

– Места надо знать, – сказал довольный Серега, наливая себе настойки.

К десяти часам, раз двести прогнав паровозик по новой игрушечной дороге, Костя уснул прямо на полу. Серега перенес его на кровать, выключил свет. По комнате забегали разноцветные блики от елочных фонариков. Втроем они сели за стол, выпили за уходящий год.

– Хороший был год, – сказал Серега.

– Кому как, – возразила Ленка, бросив косой взгляд на Марго.

Сразу после курантов и шампанского Серега пошел спать. Марго с Ленкой перемыли посуду, убрали в холодильник остатки салатов, сели за крошечный кухонный стол.

– Что делать будешь? – спросила Ленка.

– Жить, – пожала плечами Марго.

– Не жалеешь?

– Нет. Если с человеком, который рядом, нельзя поделиться самым важным, то зачем?

– Наверно, – вздохнула Ленка. – Теперь пойдешь на этот свой, уж не знаю, как назвать?

– Иврит? Пойду, если возьмут.

– Не понимаю я тебя. Хочешь быть главной еврейкой Советского Союза – на здоровье тебе, будь, но зачем объявлять это всему миру, зачем жизнь себе усложнять.

– Я – еврейка, – сказала Марго. Впервые ей удалось выговорить это, не запнувшись. – Еврейка, хочу я того или не хочу.

– И что изменилось? Вот ты мне скажи, мать тебе рассказала, ты пришла домой, села на стул – и что? Стала другим человеком? Что такое еврей вообще, что это? Или русский там. Или татарин? Кровь другая? Гены другие? Я тебе скажу, как человек, учивший генетику, все мы тут так перемешаны, черт ногу сломит.

– Я всего лишь хочу понять – почему. Ну почему еврей – это плохо, Израиль – это плохо? Так положено думать, я знаю. Всякий, кто хочет уехать, – отщепенец и предатель; все, что делает Израиль, – плохо, сионизм – это расизм. Но никто же не объясняет – почему? А я вот «Голос Израиля» слушала, и они говорят, что это арабы на них нападают, а не они на арабов. Кто врет? Я в библиотеке книги искала, о киргизах нашла, о чувашах, о татарах, о народах Кавказа и народах Севера, даже о каких-то сибирских бухарцах нашла – только не о евреях. Почему? Почему каждый день в газете сионизм, израильская военщина, еврейские банкиры? Крошечная страна, за тридевять земель, что мы с ними не поделили?

– Ты прямо антисоветская стала, – сказала Ленка, встала и отошла к плите поставить чайник.

– Видишь, и ты туда же. Почему антисоветская? Я что, против советской власти? Против социализма? Я только понять хочу.

– Знаешь, – сказала Ленка, отойдя от плиты и глядя Марго в глаза, – Я тебя очень люблю, ты моя лучшая подруга, была, есть и будешь. Я тебе последнюю рубашку сниму, ты знаешь. Но не води ты со мной таких разговоров. Не могу я этого слушать. Если тебя посадят, я тебе передачи буду носить, честное слово, но разговоры эти я слушать не могу. Бессмысленные они, только душу рвут. Ты думаешь, только евреи такие умные, а другие не замечают? Ты думаешь, мне эти лозунги пустые не обрыдли? А толку? Так что давай больше не будем.

– Но если никто не будет… – начала Марго и замолчала.

Ленка налила чай, Марго взяла забытую Настей шкатулку, покрутила ручку. «Ах, мой милый Августин, – играла шкатулка. – Все прошло».

Первого января выпал снег. До обеда они возились в парке, лепили снежную бабу, строили крепость. Домой вернулись, когда уже начало темнеть, перекусили вчерашними остатками. Серега включил телевизор, дети возились с подарками. Ленка достала бутылку коньяка, налила себе и Марго по крошечной рюмочке, сказала:

– Ты думаешь, я боюсь? Ни фига я не боюсь. Просто вот эта жизнь наша, советская жизнь, она, может, и не самая лучшая, но она наша, у нас другой нет. Да не такая уж она и плохая – посмотри на нас с Серегой. Через полгода дом достроят, будет своя квартира, три комнаты. Телевизор цветной купили, дети в садике, летом в турпоездку ездили, в Прибалтику. Лодка опять-таки, глядишь, и на машину накопим. Все же есть, пусть не сразу, но есть. Ну, нельзя лишнего болтать, так и что? Мало мы на кухнях болтаем? А природа? Где ты еще красоту такую найдешь, в пустыне в этой?

– Да не собираюсь я ехать ни в какую пустыню, – с досадой сказала Марго, – это ты меня гонишь.

– Я тебя не гоню, я просто думаю: не нравится – уезжай. Не можешь уехать – перестань ныть, начни жить. Не вышло с Глебом – свет клином на нем не сошелся.

– Не сошелся, – согласилась Марго, вертя на пальце серебряное с зеленым камушком Борькино колечко.

Ленка выругалась, что делала крайне редко, и налила себе еще рюмку коньяку.

В середине января позвонила Женя, сказала:

– У Татьяны Ивановны послезавтра именины, приходи.

Марго откашлялась, ответила хрипло:

– Да, обязательно. Во сколько?

– Она звала к семи, купи тортик.

Это был их старый код. «Купи тортик» означало встретиться в семь часов в парке им. Горького у центрального фонтана, круглого, многоярусного, зимой под снегом очень напоминавшего торт. Именины означали «есть разговор». День рождения означал «занятия».

Марго, предпочитавшая работать во вторую смену, поменялась сменами с Татьяной Владимировной и без пяти семь уже стояла в парке, но не у фонтана, а у заколоченного на зиму ларька «Пиво-воды». В 19:03 появился Яша, прошел мимо Марго, она выждала минуту и двинулась следом. Наивная эта конспирация больше не смешила ее, хотя и полезной по-прежнему не казалась. Яша подошел к остановке трамвая, пропустил один, в последнюю минуту вскочил на следующий, и Марго еле успела, села во второй вагон, стояла в самом углу, смотрела на худую, мальчишескую Яшину фигуру. Через две остановки он вышел, и Марго протолкалась к выходу, соскочила, догнала его, пошла рядом.

– Арнольда взяли, – сказал он вместо приветствия.

– Куда взяли? – не поняла Марго.

– Посадили.

– В тюрьму? – ахнула Марго.

– Нет, в санаторий, – огрызнулся Яша. – В трилобнике он сидит, следствие идет. Распространение сионистских материалов.

– Каких материалов? – холодея, спросила Марго.

– «Голос Израиля» на магнитофон записывал.

– А ты откуда знаешь?

– Мать его сказала.

– Он для меня эти кассеты писал. Я пойду и скажу им.

– Давай. Тебя посадят, его не отпустят.

– Но что же делать?

– Ничего, – пожал плечами Яша. – Умнее быть впредь. Мы все знаем, чем это может кончиться, и все готовы. Он тоже знал. Надеюсь, что был готов. Времена не сталинские, вряд ли ему много дадут.

– Может, можно как-то помочь?

– У него только мать, она не нуждается. Главное – не навредить. Тебя ведь вызывали уже?

– Давно, почти год назад.

– О кассетах спрашивали?

– Да. Но они думали, что я сама их записывала. Спрашивали, зачем записывала. Я сказала, что филолог, языки учу.

– Поверили?

– Не знаю. Вроде да.

– Если еще вызовут, ты с ними в разговор не вступай. На вопросы отвечай как можно короче. Пойми, ты для них враг. Они тебя охмурить хотят. Начнешь с ними разговаривать, они подумают – а, хорошо, раз разговаривает, значит, или трусиха, или дурочка. В обоих случаях есть надежда подцепить на крючок. И все, они от тебя не отстанут. А если ты откажешься, ты станешь их личный враг, ты же им план сорвешь.

– Какой план?

– Какой-какой. По вербовке. Лучше просто молчать, тогда они так себе и запишут, на сотрудничество не идет. Все равно следить будут и посадить могут, но у них же система, бюрократия, написано «не идет» – и все, больше к тебе не лезут. Так что лучше с ними не разговаривать. Ни о чем, даже о погоде. Они не дураки, с погоды начнут и черт знает, где кончат.

Пару минут шли молча, Яша о чем-то думал, Марго не думала ни о чем, просто повторяла про себя как попугай: «Арнольда взяли, Арнольда взяли» и машинально шагала в ритм. Потом собралась, спросила:

– Откуда они узнали?

– Хороший вопрос. Пока непонятно.

– Теперь вы мне точно не поверите, – кусая губы, выговорила Марго. – Будете думать, что это я.

Они дошли до следующей остановки. Яша встал под фонарем, посмотрел внимательно. Марго вытерла варежкой злые слезы, подняла на него глаза.

– Чтобы сделать человека достойным доверия, нет иного способа, как начать ему доверять, – твердо выговорил он. – Это не я придумал, это один человек хороший мне сказал. Брать тебя пока некуда, если будет куда – Женя позвонит. Если тебя вызовут – держись той же линии. Филолог, учу языки, больше ни о чем ничего не знаю.

– Яша, а зачем вам с Женей это все? – спросила Марго. – У вас же все хорошо было, Женю в аспирантуру брали, тебя в НИИ. Почему?

– Мне шестнадцать лет было, – после долгой паузы медленно произнес Яша. – Я паспорт пошел получать. Там паспортистка сидела. Спрашивает меня, как записать. Я говорю: Брюкнер Яков Самуилович. Она спрашивает: не хочешь Семенович? Нет, говорю, не хочу, отец мой Самуил Исаакович, значит, я Самуилович. Она говорит: надо же, не стесняешься. А то многие стесняются, из Самуилов в Семены переделываются, из Хаимов в Ефимы, все прячутся, будто шпионы какие. Что за нация такая у вас, все хитрите, все врете, сами себя боитесь. Она антисемитка была, конечно, но ведь она правду говорила. Я уже тогда знал, что правду. Мы сами себя стесняемся, сами себя боимся. А я не хочу себя стесняться и бояться. Потому и жить здесь не хочу. И не буду.

– Но, может быть, дело не в них, а в нас? Это же мы боимся, мы стесняемся. Я же вот не решилась вернуть настоящее имя.

– Жид как свинья: ничего не болит, а все стонет, да? Ты лучше подумай, отчего мы боимся да почему стесняемся.

– Не может быть отдельной справедливости для евреев. Справедливость одна для всех.

– Это верно, – усмехнулся он. – Вот только когда ее раздают, евреи всегда последние в очереди. Но дело даже не в этом. Не хочу я добиваться справедливости в этой стране. Не моя она. И я в ней – не я. Не еврей, а жид. Или гражданин еврейского происхождения. Заметила ты, все эти письма в газету, когда Израиль осуждают, они же всегда так пишут: «Я как советский гражданин еврейского происхождения». А я хочу быть евреем, гражданином Израиля.

Подошел трамвай, он вскочил на подножку, махнул Марго рукой.

Трамвай уехал, кометой разрезав ночь. Марго постояла, глядя вслед, жалея Яшу и ему завидуя. Все было ясно и просто для него, все понятно. Он был настоящим евреем, тем, кого в детстве обзывали жидом, дразнили за картавость и лопоухость, били за хорошие оценки и за скрипку. А кем была она? Еврейства своего не знала, насмешек в свой адрес не слышала. И паспорт у нее был правильный, во всех графах. Что отличало ее от той же Ленки или Глеба? Маленькая зеленоватая книжечка, случайно сохраненная матерью?

Но ведь это же просто бумажка, разорвать и выкинуть, как сказала когда-то Ленка. Почему она так не может? Чего ищет? И найдет ли? Она постояла еще немного, ожидая трамвая, но стоять было холодно, и она пошла вдоль трамвайных путей к следующей остановке.

Придя домой, она достала из ящика рукопись. Книга была дописана. Уйдя от Глеба, несколько месяцев она писала как сумасшедшая, на работе, дома, в автобусе, в очереди. Рукопись лежала перед ней вычитанная, выверенная, отпечатанная в двух экземплярах на библиотечной машинке. Она перелистала ее, вздохнула и убрала обратно в папку.

Женя позвонила через два дня, назначила встречу у «Детского мира», самого большого магазина в городе, чье пятиэтажное здание торчало в центре старого, купеческого, двух-трехэтажного Корачева нелепой стеклобетонной громадой.

– Мы в воскресенье отмечаем Тубишват, – сказала Женя, едва они вошли в магазин и затерялись в толпе, монолитно-женской, с редкими вкраплениями детей. – Придешь?

– Конечно, приду. Но я не поняла, что отмечаете?

– День рождения деревьев. Я тебе потом объясню. Значит, так. Мы едем на лыжную прогулку в Заозерники. Каждый сам по себе. Встречаемся между озерами, там, где сказочный городок, в одиннадцать утра. С собой возьми термос с чаем, еды какой-нибудь. И обязательно сухофрукты или орехи. Лучше и того, и другого, хоть немножко. Не опаздывай, но слишком рано тоже не приезжай. Лучше всего на электричке 10:05. Если нас с Яшей увидишь в электричке, не подходи, сделай вид, что не заметила нас. Ясно? Тогда пока, мне тут еще кое с кем надо встретиться.

Она свернула резко в проход между отделами и мгновенно затерялась в толпе.

Марго осмотрелась. В ближайшем отделе выбросили колготки, и очередь уже тянулась до самого конца центрального прохода. Марго встала в очередь, колготки были дефицитом, и Ленка всегда жаловалась, что приходится их штопать и перештопывать, потому что невозможно достать. Очередь ползла медленной усталой змеей, Марго двигалась вместе со всеми, не видя и не слыша людей вокруг, думая о своем. Сердце у нее колотилось, словно после марафона. Ей поверили, ее приняли. Она пробилась наконец туда, куда так мечтала пробиться. Но эта дверь открывалась только в одну сторону, если она шагнет за порог, назад выйти не сможет. Или сможет? Учить иврит, праздновать еврейские праздники, петь еврейские песни – и оставаться обычным человеком. Просто жить скромным библиотекарем в городе хоть и большом, но провинциальном, от всех столичных страстей далеком.

Шесть лет назад, в турпоездке по Кавказу они с Ленкой попали под камнепад. Ехали по горной дороге, экскурсовод что-то рассказывал, но слушали немногие. Кто спал, кто щелкал фотоаппаратом, кто ел, несмотря на строгий запрет, и резкий копченый запах разносился по всему автобусу. За окном стоял туман, потом из тумана вынырнули ржавые, складчатые горные склоны. Марго казалось, что они ползут вдоль морщины исполинского каменного лица. Вдруг автобус затормозил так резко, что Ленка выронила термос, а Марго почувствовала, как взрезает шею ремешок фотоаппарата. Впереди стояло большое серое облако, и поначалу Марго подумала, что они снова въезжают в туман. Облако быстро ползло вниз, распадаясь на множество темных точек, больших и маленьких, и каждая точка тоже катилась вниз, обгоняя облако, перебивая ровный глухой гул громким хлестким «т-таа-х», «т-ттахх». «Камнепад!» – крикнул экскурсовод. Автобус медленно, осторожно пятился назад. Одна из черных точек, вырастая на глазах до размеров огромного валуна, пронеслась совсем близко и рухнула на дорогу прямо перед автобусом. Испугаться они не успели, все кончилось быстро, но страшное это ощущение неотвратимости, неизбежности того, что сейчас случится, Марго запомнила навсегда, и сейчас оно к ней вернулось.

В воскресенье утром с лыжами в руках и рюкзаком за спиной она отправилась на вокзал. Купила билет, вышла на перрон, заметила на другом его конце Женю с Яшей, но подходить, как и договаривались, не стала. День был ясный, безветренный, с легким морозцем, вагон плотно заполнился лыжами и лыжниками, и всю дорогу она развлекалась, пытаясь угадать, кто из них окажется вместе с ней на таинственном празднике. Может, вот эта приятная пожилая пара в толстых, домашней вязки свитерах с оленями? Или три парня-студента, всю дорогу обсуждавшие вредного препода? Или мама с дочкой, одинаково крепкие и румяные, в одинаковых синих шапочках с пушистыми помпонами? Понять было невозможно, во всяком случае, она не могла и стала думать о том, как это странно, что собакам все равно, какой породы встреченная ими собака, каурые лошади вряд ли считают пегих вторым сортом, и только люди тысячелетиями с непостижимым упорством продолжают делить друг друга то на белых и черных, то на эксплуататоров и эксплуатируемых, то на русских, татар и евреев.

Сойдя с электрички, она встала на лыжи, сделала круг вокруг меньшего из озер. На перешейке между озерами она свернула с лыжни к детскому сказочному городку, почти полностью ушедшему под снег. Торчали только крыша горки и огромная деревянная голова в шишаке. Снег доходил голове до глаз, и казалось, что на нее надели белую медицинскую маску. Возле головы, у воткнутых в снег лыж стоял плотный невысокий человек в стеганой куртке и смешной конькобежной шапочке. Он ел большую ярко-оранжевую урючину, откусывал крошечные кусочки и долго сосал, еще несколько урючин он держал в руке. Марго медленно проехала мимо, внимательно на него глядя. Он едва заметно кивнул, и она покатила дальше, туда, куда вела свежепроложенная неглубокая лыжня. Проехала, нагнувшись, под тяжелыми низкими еловыми лапами и попала на утоптанную снежную поляну. Несколько детей и взрослых катили в центр поляны огромный снежный ком, два бородатых парня пытались разжечь костер, очень высокий и очень худой человек прилаживал к воткнутым в снег лыжам израильский флаг. Пожилая женщина, сидя на раскладном стуле, разбирала большую сумку. Было очень странно думать, что все люди вокруг – евреи, собравшиеся праздновать какой-то неведомый ей еврейский праздник. Еще более странно было думать, что она с ними, как Маугли, одной крови.

Снежный ком докатили до середины, укрепили. Два парня, так и не сумевшие разжечь костер, взяли лыжу и снесли ею как бритвой верхушку кома. Получившуюся плоскость утрамбовали, покрыли клеенкой, женщина с сумкой сделала знак Марго, вдвоем они притащили сумку к снежному столу, достали из нее изрядно потрепанный походный набор, разложили по алюминиевым тарелкам и мискам сухофрукты и орехи. Высокий худой человек наконец приладил флаг, вышел в центр поляны, поднял руку, сказал негромко: «Евреи!» Все притихли.

– Есть красивая еврейская легенда, – продолжил он. – Согласно ей, Всевышний даровал людям праздник Новый год, Рош а-Шана, как возможность искупить грехи и начать жизнь сначала, с чистого листа. Деревья, увидев это, преисполнились зависти и просили Всевышнего о даровании такого же дня для них. Всевышний согласился и назначил деревьям пятнадцатый день месяца шват как Новый год для деревьев. Это время, когда зима начинает отступать, а деревья готовятся проснуться в ожидании весны. В наших краях до весны еще далеко, но мы празднуем сегодня наш еврейский праздник вместе с евреями всего мира. Хаг иланот самеах, хевре![8]

Он поднял высоко армейскую зеленую фляжку, сделал пару глотков.

– Очень романтично, Гриша, – брюзгливо сказал пожилой полный мужчина с отечным лицом, стоявший немного поодаль от всех, прислонившись к голому березовому стволу. – Но вообще-то пятнадцатое швата было утверждено еврейскими мудрецами как время отсчета сельскохозяйственных работ. Это нужно было знать, чтобы правильно высчитать храмовую десятину.

Высокий нахмурился, но люди вокруг засмеялись, и он махнул рукой, взял со стола горсть изюма и пошел к толстяку под березу.

– Так уж мы устроены, – поймав взгляд Марго, улыбнулась пожилая женщина. – Все время спорим. Может быть, за это нас и не любят, что мы всюду лезем со своим мнением.

– А если бы мы молчали, то нас любили бы? – спросила Марго, и снова странное чувство царапнуло ее, словно это небрежно брошенное «мы» притягивало ее куда-то, пристегивало, приклеивало как клей-момент.

– Как знать, – вздохнула пожилая женщина. – Меня зовут Клара Моисеевна. А вас?

– Ри… на. Рина Рихтер, – сказала Марго, чувствуя, как краска приливает к щекам.

– Какое хорошее имя. Мою бабушку звали Рина. Сестру в честь нее назвали. Но она замужем за гоем, так что переделалась в Екатерину.

– За кем замужем? – не поняла Марго.

– За гоем. За неевреем, – удивленно пояснила Клара Моисеевна.

– Вы ее осуждаете?

– Каждому свое, – пожала плечами женщина. – У нее хороший муж, хорошие дети. За что мне ее осуждать? Да и что ей с моего осуждения, ни холодно, ни жарко.

– Но она ушла… из евреев.

– Из евреев нельзя уйти, деточка. Дети ее уже не совсем аиды, конечно, они Кузнецовы, русские. Зато поступили в университет, сын в аспирантуре остался.

– Тогда почему же вы… здесь?

– Каждому свое, – повторила женщина. – Ей – Кузнецов Александр Петрович, мне – Фрайерман Исаак Соломонович. Каждому свое. Кстати, вы замужем?

– В разводе, – Марго улыбнулась ей и пошла вдоль полянки. Женщина ей не понравилась, и рассуждения ее не понравились, как никогда не нравилось ей покорное приятие жизни и судьбы. Дойдя до Жени с Яшей, стоявших в центре небольшого кружка, она собралась было поздороваться, но высокий худой мужчина, вернувшийся в середину поляны, снова поднял руку и сказал:

– Друзья! У нас есть и еще один повод для радости. Яша и Женя Брюкнеры вчера получили разрешение. Ура! В будущем году в Иерусалиме всем нам!

– Разрешение, разрешили, разрешено, – зашелестело по поляне. Марго протиснулась в центр кружка, сказала Жене:

– Поздравляю.

Сияющая Женя обняла ее, схватила за руку, подвела к кудрявому, подвижному парню в очках с очень сильными линзами, сказала:

– Илья, познакомься, это Рита. Она через нас связывалась, теперь через тебя будет. Она иврит учит и вообще. Рита Бородина-Рихтер.

– Телефон? – спросил парень, доставая из кармана куртки блокнот.

Марго продиктовала.

– Телефон домашний?

– Да.

– Когда бываете дома?

– После девяти вечера, как правило.

– Код знаете?

– Да.

– Беседер[9].

Он спрятал блокнот в куртку и отвернулся. Яша с Женей обнимались с друзьями и принимали поздравления. Дети пчелами приклеились к столу, их отгоняла сердитая женщина в высокой лисьей шапке. Клара Моисеевна и еще две пожилых дамы что-то оживленно обсуждали, сильно жестикулируя. Высокий худой старик и толстяк опять спорили. До Марго никому не было дела. Зачем она была здесь? Зачем ей этот странный праздник? Эти странные люди?

Она прошла еще пару шагов и заметила книги, разложенные на клеенке прямо на снегу. Все книги были старыми, некоторые – совсем старыми, бережно подклеенными. «Робинзон Крузо» на иврите, несколько ивритских же детских книжек, стопка небольших, хоть в карман клади, русских книг в бумажных обложках, все изданные одним издательством – «Библиотека-Алия». На корешках у них стояли номера: 68, 34, 53, 13. Она взяла верхнюю книгу, номер два, прочитала название «Лагерный врач», взяла другую – «Это мой Бог». Быстро, слишком быстро вернув книги на место, она глянула искоса на стоявшего рядом человека, очень старого, древнего просто, похожего одновременно и на бомжа, и на академика. Старик усмехнулся, спросил:

– Я слышал, ваша фамилия Рихтер? Вы не из львовских Рихтеров будете?

– Я… нет… то есть… Нет. Моя семья из Белоруссии. Могилевская область.

– А! То-то я удивился. Потому что львовские все вернулись во Львов, никто после эвакуации в Корачеве не остался. Моя троюродная сестра замужем за Мишей Рихтером, но они уже там.

Он сделал неопределенный жест, Марго кивнула.

– Вы первый раз с нами?

– Первый.

– У нас тут интересная коллекция индивидуумов. Но пока все друг друга поддерживают. У вас уже есть вызов?

– Н-нет… я… Еще не…

– Не решились еще? Вот и я не решаюсь. Но со мной все ясно, кому в Эрец Исраэль нужен такой старый мешок с костями. А вас-то что держит? Чем раньше уедешь, тем быстрее привыкнешь.

– А почему надо ехать? – не глядя на него, спросила Марго.

– Не то чтобы надо, – удивился он, – но если вы не собираетесь ехать, тогда зачем вам это все?

– Я просто хочу знать. Историю, культуру, язык.

– И вы серьезно думаете, что здесь и сейчас это возможно иметь? Знать еврейский язык и культуру?

– Если бы все евреи за это боролись…

– Милая девушка, я сидел в тридцать седьмом за религиозную пропаганду. Сидел в сорок восьмом за космополитизм, сидел в шестьдесят девятом за контакты с иностранцами. Поверьте мне, бороться можно с людьми. Со стеной бороться бессмысленно. Только перелезть или обойти. Десятилетия мне потребовались для того, чтобы это понять. Всю свою жизнь я жил рядом с этой стеной, рядом с этими людьми. Рядом, но не среди. Иврит здесь не нужен, да и я не нужен. Но теперь я хотя бы свободен. Внутренне свободен. Я от них освободился. Рано или поздно и вы освободитесь. Как скоро – не знаю, но желаю вам как можно скорее, пока еще не поздно.

Марго молчала, смотрела на него во все глаза.

– Знаете, что означает ваша фамилия, Рихтер? – вдруг спросил он. – «Рихтер» в переводе с немецкого значит «судья». Кто-то из ваших предков был даяном, судьей в раввинском суде. И я вижу по вашим глазам, что дух далеких предков все еще бушует в вас и судит. Не спешите судить. Мы, евреи, не самый плохой народ. Жизнь заставляет нас быть винтиками в чужих машинах, но мы сделаны из хорошего материала. Вот только завинчивают нас куда крепче, чем остальных. Зато мы, в отличие от многих других винтиков, помним, из чего сделаны. Откуда пришли. У нас есть эта ниточка, которая всех нас связывает. Нельзя выкинуть один такой винтик без того, чтобы другим стало больно. Это очень тонкая ниточка, ее можно долго не ощущать, уж точно до первого ее натяжения. Да и когда натянется, не всякий откликнется. Но если порвется – вот тогда нам плохо бывает. «Помни, пока не порвалась серебряная цепочка и не раскололась золотая чаша, пока не разбился кувшин у источника и не обрушилось колесо над колодцем». Знаете?

– Нет, – прошептала Марго.

– Ну что вы. Кохелет, перек йуд бет. А если по-русски, то Екклезиаст, часть 12.

– У вас есть эта книга?

– На каком языке? – усмехнулся он.

– На любом.

– Попробую достать. Но это будет дорого стоить, и хранить ее дома – не самое безопасное занятие.

– Достаньте, – попросила Марго. – Все равно.

Отойдя от книг, она столкнулась с Женей, возбужденной, взъерошенной, счастливой.

– Мы пришлем тебе вызов, – сказала Женя. – Как только приедем, сразу пришлем.

– Ты уже полгороду пообещала, – сказал подошедший Яша, – остановись.

Женя засмеялась, он обнял ее за плечи и увел на другой край поляны.

Возвращались домой уже в полной темноте. Выбирались с полянки парами-тройками и разъезжались в разные стороны, чтобы прийти на станцию не сразу, не всем вместе. Марго шла со стариком-книжником. Книги он сложил в огромный рюкзак, записал в блокнот телефон Марго и велел ждать.

Через три дня старик позвонил, сказал, что зайдет к ней в библиотеку, пусть Марго приготовит десятку. Она достала из материной тумбочки, в которой по привычке держала деньги, шкатулку с деньгами, отложенными на черный день. В шкатулке лежали пять десяток, и она долго, внимательно разглядывала розоватые банкноты с бородатым профилем, потом быстрым вороватым движением схватила одну и убрала шкатулку обратно в тумбочку. Ровно в семь вечера, как договаривались, старик вошел в читальный зал, подошел к стойке, протянул ей завернутый в газету сверток, быстрым ловким движением убрал в рукав протянутый ею конверт, коротко кивнул и ушел, не сказав ни слова.

Марго глянула вокруг, осторожно развернула газету, достала книжку в темно-коричневом переплете без названия, открыла. Книжка была самодельная. Треть страниц занимала бледная трудночитаемая ксерокопия ивритского текста, две трети – ксерокопия текста русского, гораздо более четкая. Она открыла наугад русскую часть, прочитала «кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жать» и задохнулась, замерла от того, как хорошо это было. У нее было странное чувство, будто читает не она сама, а кто-то невидимый, стоящий рядом, читает ей, негромким, усталым, глубоким голосом. От этого становилось немного жутко, но не страшно жутко, а прекрасно жутко, как в детстве.

Теперь каждый вечер перед сном она читала эту удивительную книгу. Через две недели, уже зная ее почти наизусть, набралась смелости и открыла ивритский текст. Читать было трудно, словарь не помогал – он был словарем современного, не библейского языка. О многом проходилось догадываться, она продиралась сквозь текст, как сквозь густой лес, отгибая ветки, наклоняясь к земле, протискиваясь между словами, как между стволами. Это было чрезвычайно трудно и необыкновенно интересно.