К приезду Глеба она уже знала весь еврейский алфавит. Буквы были неуклюжие, крючковатые, древние. Марго они напоминали зверей, свернувшихся в клубок, присевших перед прыжком, выгнувших крутые спины. Письменные буквы сильно отличались от печатных, все вместе запоминалось медленно и с трудом, но зубрежка помогала не думать о матери. Каждый раз, когда вспоминалась мать, сжималось и холодело сердце, словно кто-то трогал его гигантской ледяной клешней, и невозможно было дышать, пока клешня не отпускала. А вспоминалась мать постоянно, то в шкафу попадется подаренный ей платок, то встретится в магазине очередь за ее любимой халвой, то пройдет мимо женщина в таком же, как у матери, платье. Но теперь Марго нашла способ. Чтобы не рыдать на улице каждый раз, когда подкатывало к горлу, она начинала твердить ивритский алфавит. Глебу она решила о сделанном открытии не рассказывать, но забыла на видном месте тетрадку с буквами. Пришлось объяснять. Глеб удивился, повертел в руках тетрадку, сказал, что буквы немного напоминают греческие, и больше интереса не проявлял. Выучив буквы, она отправилась к Жене и получила от нее блеклую, трудно различимую ксерокопию учебника «Тысяча слов» с обещанием, что переснимет и на той неделе вернет.

Поздно вечером, когда Глеб уснул, она неслышно проскользнула в ванную и всю ночь возилась, пытаясь сделать четкие фотографии с нечетких листов. Под утро, развесив фотографии на бельевых веревках, она отправилась на кухню, открыла окно и долго, до рассвета курила в форточку, пытаясь понять, куда несет ее жизнь в последнее время и чем это может кончиться.

В шесть утра в кухню вошел небритый, лохматый, не до конца проснувшийся Глеб, посмотрел на нее осуждающе.

– Прости меня, Горбушка, – сказала Марго, – ты же знаешь, я стараюсь.

– Плохо стараешься, – буркнул он и ушел в ванную.

Марго поставила на плиту чайник, достала из шкафа овсянку, из холодильника масло и варенье.

– Ты что, всю ночь печатала? – спросил Глеб, выходя из ванной.

– Мне дали только на один день.

– Ты видела, где этот твой учебник выпустили? В Тель-Авиве!

– Логично, – сказала Марго, подвигая ему чай и тарелки с кашей и с бутербродами.

– Ты что, не понимаешь? В Тель-Авиве!

– Это всего лишь учебник иврита, Горбушка. Нет ничего противозаконного в том, чтобы учить иностранный язык.

– Смотря какой язык. Я прошу тебя, брось ты это дело, оно до добра не доведет.

– Я хочу знать свой родной язык.

– Ну какой он тебе родной? Ты же сама рассказывала, даже родители твои на нем не говорили, только на этом, как его, на другом.

– Отец знал, – без особой уверенности возразила Марго. – Идиш – это диалект немецкого, а настоящий еврейский язык – иврит. Должен был знать.

Глеб откусил разом полбутерброда и долго жевал, Марго следила за тем, как мерно поднимался и опускался его подбородок.

– Не понимаю я тебя, – сказал он, прожевав. – Ну зачем тебе это все надо? Чего ты хочешь? Нарвешься на неприятности, попадешься кое-куда на крючок, ради чего? Чего тебе не хватает?

– Себя, – сказала Марго. – Мне не хватает себя.

Он поставил со стуком стакан на стол, шумно отодвинул стул.

– Не сердись, Горбушка, – попросила Марго. – Мне и вправду это очень важно.

– Жаль, – сказал он, выходя из кухни. – Лучше бы тебе было важно то, что всем важно, – семья, муж, дети.

Вечером они помирились, договорились, что Глеб не будет на Марго давить, а Марго будет просто учить язык и другими делами Жениного кружка интересоваться не будет. Обещая, Марго понимала, что не сдержит слова, что придется хитрить, изворачиваться и врать. От этого было грустно, как бывает грустно от первого пятна на новой белоснежной скатерти.

Ленка тоже не понимала, для чего сдался Марго этот странный, воскрешенный из мертвых язык.

– Открой паспорт, – говорила она, – почитай. Я еще поняла бы, если бы ты была какая-нибудь Сара Абрамовна, таким, может, и вправду непросто. Но ты-то что? Бородина Маргарита Алексеевна, русская. Тебе все дороги открыты, тебя в «Урале» напечатали, кино по твоей книжке снимают, что тебе надо?

– Вот представь, – в сотый раз пыталась объяснить Марго, – идем мы по улице, а там мужик стоит и кричит: «Я как русский человек требую уважения!» Что ты подумаешь?

– Перебрал, – хмыкнула Ленка, – что тут еще думать.

– Предположим. А теперь представь, что этот мужик кричит: «Я как еврей требую уважения!» Что ты подумаешь?

– Что он идиот, – отрезала Ленка.

– А прохожие, что прохожие подумают? И что сделают?

– Какое тебе дело до прохожих? На то они и прохожие, чтобы мимо пройти.

– Но я езжу с ними в одних автобусах, стою в одних очередях, работаю вместе, живу по соседству, мои дети в одной с ними школе будут учиться. И все это время они считают меня – не меня лично, абстрактную меня, не цепляйся, – считают меня человеком второго сорта.

– Ты рассуждаешь вообще. А я спрашиваю тебя, конкретно тебя, Риту Бородину, тебе это зачем?

– Затем, что Бородина я только по паспорту, я Рина Рихтер. Но паспорт не поменяла, страшно. Как представишь, что во всех анкетах придется писать «Рихтер Рина Самуиловна»… Даже просто сказать «еврейка» неловко, никто и не говорит, я не говорю, ты не говоришь. Ты мне про нового врача рассказывала, помнишь? Ты ж не сказала, что он еврей. Сказала: «Вашей нации, похоже». А ведь я часть этой «нации». И для меня это унизительно, даже если напрямую меня не касается.

В трубке было тихо, даже дыхания не было слышно, словно Ленка ушла куда-то далеко. Марго тоже молчала, и Ленка сказала с досадой:

– Зря тетя Тоня рассказала тебе, ох, зря.

– Вот у тебя сын. Не дай бог, тьфу-тьфу-тьфу, что-то случится с вами, с тобой и с Сергеем, и заберут его к себе хорошие люди, замечательно вырастят, и будет он этих людей называть мама и папа, как будто вас с Сережкой и на свете не было. Это, по-твоему, правильно?

– Тьфу на тебя, – рассердилась суеверная Ленка и три дня с Марго не разговаривала, но потом позвонила, сказала:

– Я все думала, Сереге даже рассказала. Я тебе так скажу, мертвым мертвое, а живое – живым. Чтобы моих детей так не корежило, как тебя корежит, – да пусть хоть черта лысого папой зовут, только чтобы все у них хорошо было. Если меня нет, какая мне разница.

Разница, конечно, была, но у Марго никак не получалось ее объяснить. Каждый раз в разговоре с Глебом или с Ленкой объяснение распадалось на мелочные, неубедительные доводы, на мелкие поводы, и каждый в отдельности казался неважным, необязательным. В итоге она перестала объяснять, и только завидовала Жене Гохберг, которая рассказывала, что мама все поняла и не сердится, но очень боится.

По пятницам после работы Марго ездила на занятия. Ехала на автобусе до конца маршрута, шла четверть часа по сухой пыльной улице-дороге меж серебристо-серых, почти седых одноэтажных деревянных домов, словно автобус переносил ее не только в иное место, но и в иное время, и видневшиеся далеко на горизонте белые ряды девятиэтажек – это не просто другой городской район, но и другая эпоха. Пока шла – незаметно оглядывалась, как было велено. Но улица была пуста, и маниакальная подозрительность Лени – так звали учителя – с каждым разом казалась все более смешной.

Учились в самом последнем доме на улице, таком же сером, приземистом и неухоженном, как все остальные. В группе было шесть человек. Марго, Женя со своим Яшей, пожилая пара и нервный парень с красивым именем Арнольд, у которого всегда был такой вид, будто он только что убежал от опасной погони. На первом же занятии Леня спросил, есть ли у кого-нибудь словарь Шапиро. Ни у кого не было. Леня не удивился, объяснил, что достать его невозможно, только одолжить у знакомых или купить на толкучке, где за него могут запросить и тридцать рублей, и сорок, и даже пятьдесят. Знакомых у Марго не было, и лишних сорока рублей не было тоже, зато была библиотека. Увесистый, страниц на восемьсот, темно-синий томик с ожидаемо пустым формуляром обнаружился в спецхране. Она открыла словарь, перелистнула желтоватые страницы. Бумага была плохой, печать нечеткой, и все же это был словарь, настоящий словарь, изданный настоящим издательством, и она решила показать его Глебу, чтобы увидел собственными глазами – ничего запретного в изучении иврита нет.

Каждую пятницу, уходя с работы, она брала словарь с собой и каждый понедельник, первой приходя на работу, возвращала его на место. Чтобы не истрепался, она обернула его в плотную белую бумагу и часто, сидя в автобусе, перелистывала. Понимала она мало, словарь был построен по корневому принципу, три буквы корня и три страницы объяснений, однокоренных слов во всех видах и формах, пословиц, поговорок. Если бы только она могла прочитать и понять. Иногда в воскресенье, когда Глеб отправлялся с приятелями в короткий поход, а Марго оставалась дома, она доставала словарь из сумки, снимала белую обложку и ставила его на книжную полку.

Это было смешно, но ей казалось, что словарь что-то менял в доме, наполнял его другим воздухом, более древним и более свежим одновременно. Она снимала словарь с полки, листала его с любопытством и грустью, думала, смог бы Шмуэль Рихтер прочитать его или нет. Наверное, смог бы, Леня объяснил, что алфавит у идиша и иврита был тот же самый и многие слова были похожи.

Глеба словарь не удивил и не убедил, «Это когда было», – сказал он, глянув на давний, 1963 год издания, и продолжал хмуриться каждый раз, когда она доставала из шкатулки, где лежали семейные деньги, два рубля, плату за следующий урок. Было неловко, он зарабатывал в два с лишним раза больше ее, и ей приходилось каждый раз напоминать себе, что стоявший под окнами красный «Москвич», с пробегом, но вполне, вполне приличный, был куплен на ее сценарные деньги.

Новая книга по-прежнему не писалась, и она попросила Люську, назначившую себя ее литературным агентом, не встречать ее каждый день выжидающим взглядом, не спрашивать: «Как оно идет?»

– У тебя творческий кризис, – понимающе покачав головой, сказала Люська. – Его надо преодолевать, иначе начнется застой.

Марго согласилась, что преодолевать надо, пообещала, что будет, но Люськи стала избегать, выходя во вторую смену и все больше времени проводя в читальном зале, куда Люська заходила редко.

Леня велел им слушать передачи «Кол Исраэль». Нужно было разобрать, выловить из все еще непонятного потока хотя бы несколько слов, найти их в словаре, перевести, составить с ними предложение. Слушала Марго, когда Глеба не было дома. Пару раз он едва не застукал ее, и она с грустью думала, как мало осталось от того простого и ясного понимания, которое составляло их семейную жизнь всего год назад. Винить было некого, только себя, но сколько ни копалась в себе, сколько ни размышляла, она не ощущала себя виноватой – не было ничего стыдного или неправильного в том, что она делала, пыталась делать.

Выручил ее, как ни странно, Арнольд. Велел принести несколько кассет и стал записывать для нее передачи. Прослушав передачу раз десять, Марго начинала различать слова и улавливать смысл, и это было как прозрение, как снятая с глаз повязка.

Об Израиле, о евреях на уроках не говорили вообще. Если попадалось непонятное слово, Леня бросал неохотно «это праздник» или «это обычай» и тут же возвращался к корням, глаголам и огласовкам. С уроков было принято уходить по одному, Леня очень на этом настаивал, даже семейная пара уходила поодиночке, сначала жена, потом, минут через пять, муж.

Как-то Арнольд забыл кассеты дома и предложил Марго зайти к нему забрать. Они встретились на станции, сели в один вагон, но на разные скамейки и сошлись вместе уже в Корачеве. Жил он недалеко от вокзала, они пошли пешком, разговорились. Говорили о еврейских обычаях, он знал неожиданно много, сказал, что от дедушки. Обсуждая странный еврейский Новый год, ползавший по календарю из сентября в октябрь и обратно, они дошли до большого желтого дома, известного в городе как дом ИТР, поднялись на второй этаж. Арнольд позвонил, и Марго удивилась, ей почему-то казалось, что он живет один. Дверь открыла невысокая полная женщина, темноволосая и темноглазая, поздоровалась, представилась:

– Берта Ароновна. Мама Арика.

Марго медлила в коридоре, ожидая, пока ей вынесут кассеты.

Арнольд не появлялся, Берта Ароновна, расспрашивая Марго, сколько ей лет и где она работает, все теснила и теснила ее в конец коридора и наконец вытеснила в комнату, где стоял накрытый на троих стол.

– Ваш сын, наверно, забыл вам сказать, что я замужем, – разглядывая стол, заметила Марго.

– Разве замужние дамы не любят кушать? – спросила Берта Ароновна, отодвигая стул.

На столе стояли две красивых вазы с салатами, лежали горкой на сине-белом блюде золотистые куриные ножки, и Марго, съевшая за день только два бутерброда, невольно сглотнула слюну.

Появился Арнольд. В костюме и галстуке он выглядел моложе и субтильнее, широкий свитер-самовяз, скрывавший узкие плечи и сутулость, шел ему гораздо больше.

– Мне нужно позвонить мужу, предупредить, – сказала Марго.

Берта Ароновна одобрительно кивнула, Арнольд принес красный аппарат на длинном шнуре.

– Глеб, я приду попозже сегодня и все тебе объясню, – скороговоркой пробормотала Марго под двумя пристальными взглядами.

– Хорошо, – сказал он и повесил трубку.

Марго села за стол.

– Арик, поухаживай за дамой, – велела мать, и он вскочил, принялся накладывать Марго все подряд.

За едой Марго продолжали расспрашивать так тщательно и подробно, что она не выдержала, поинтересовалась, чем вызвано такое пристальное внимание.

– Я думаю, из вас получится хорошая жена для моего Арика, – с достоинством произнесла Берта Ароновна, словно вручая Марго медаль «За заслуги».

– Но я замужем.

– Разведетесь. А моему Арику как раз нужна опытная взрослая женщина.

Арнольд закашлялся так сильно, что слезы потекли из глаз, мать долбанула его кулаком по спине, он подпрыгнул на стуле и кашлять перестал.

– Почему вы думаете, что я разведусь? – удивилась Марго.

– Ваш муж не ходит с вами на занятия, значит, вы собираетесь уезжать без него.

– Я не собираюсь никуда уезжать.

– Зачем тогда вы учите лойшен койдеш?

– Чтобы знать, – отрезала Марго. – Арнольд, дайте мне, пожалуйста, кассеты, и я пойду. Спасибо, было очень вкусно.

– Вы все равно разведетесь, милочка, помяните мое слово, – сказала ей на прощание Берта Ароновна. – Не забудьте тогда об Арике, вы ему нравитесь.

Провожать себя Марго не разрешила, домой возвращалась в одиночестве. Перешла мост, пошла по тихой зеленой улице, разделяющей Центральный и Кировский районы, старой, застроенной в начале века солидными двух-трехэтажными купеческими особняками. В больших окнах горел свет, освещая широкие подоконники, Марго смотрела на чужую жизнь, мелькающую за окнами.

Как она любила когда-то эту игру: идти вдоль домов и придумывать историю о каждом окне. Вот за этим подоконником, уставленным белыми цветочными горшками на аккуратных жестяных, из консервных банок сделанных подставках, обитает пожилая пара, муж и жена. Дети их живут в другом городе, и всю неизрасходованную заботу и нежность они отдают цветам. А здесь живет мальчик, большой любитель футбола и коньков. На футбол он ходит вместе с отцом и вместе с ним отмечает в газете расписание футбольных матчей. Здесь живет старая дева, и большой толстый кот, сидящий на стопке книг, – ее главный друг и утешитель. Она наклонила голову, попыталась прочитать названия на корешках, но было слишком темно и разглядеть удалось только одно: Теодор Драйзер, том пятый. Марго представила, как женщина приходит с работы, пьет чай с бутербродом, садится в старое скрипучее кресло, читает Драйзера, первый том, третий, пятый. Толстый кот урчит у нее на коленях, по радио передают «После полуночи», и никому она не обязана объяснениями, почему любит то, что любит, и хочет того, чего хочет. У нее свой собственный мир. Почти как другая страна. Далекая страна, куда могут попасть только те, кто любит вместе с ней.