Домой добрались только к вечеру, уставшие, грязные, голодные. Никакой радости Марго не испытывала, Маломедова тоже была мрачнее обычного. Сполоснуть банку Марго не решилась, обтерла тряпкой, поставила на стол, на старую газету, и полчаса они обе сидели молча, глядя на банку. Наконец, Маломедова встряхнулась, велела принести из сарая старый садовый нож с поломанным лезвием, сказав, что хорошим ножом такую банку вскрывать не хочет. Марго принесла нож, соскоблила плотную массу по краю крышки, подцепила крышку кончиком ножа. В банке лежал полотняный мешочек. Марго вытащила его, развязала, вытряхнула содержимое на газету. Выпал желтый листок с рисунком, очень похожим на план из блокнота, Марго растянула горловину мешка пошире, выпало два мешочка поменьше. Марго открыла один, перевернула, полетели золотые кольца, сережки, монеты.

– Золото, – сказала Маломедова.

Голос ее звучал странно, вибрировал, как отпущенная струна. Марго бросила на нее осторожный взгляд. Бронислава Иосифовна разглядывала лежащие на столе предметы. Лицо ее было абсолютно, неестественно неподвижно, дыхание ровно, руки лежали на коленях, только на правой руке, сжимающей левую, набухли вены, выперли из сухой, морщинистой кожи, словно корни какого-то древнего вечного прарастения.

– Вот это кольцо, с краю, – вдруг сказала Маломедова. – Посмотрите, пожалуйста, есть ли там надпись внутри.

Преодолевая брезгливость, Марго взяла тоненькое колечко. «ПАРК 14.4.41» было тонко выгравировано внутри.

– Там написано «парк», – недоуменно сказала она Брониславе Иосифовне.

– Парк, – повторила та деревянным голосом. – Парк. Пинхас Альперин, Ревека Краверская. Это кольцо вашей тети Ривки, моей лучшей подруги. Это ей подарил жених, Пиня. Пинхас Альперин. У него тоже было такое.

Кольцо выпало у Марго из рук, покатилось, подпрыгивая, по столу. Маломедова поймала его, прижала ладонью, сказала:

– А вот это, с зеленым камушком, это кольцо Фани Глускиной, Шмулькиной жены. Фаня говорила – бриллиант, только ей никто не верил, откуда у Шмульки деньги на бриллиант.

Она придвинулась к столу и долго, внимательно все рассматривала, время от времени трогая кончиком карандаша кольцо или монету. Потом велела:

– Высыпайте второй. Тут я больше ничего не знаю.

Марго вытряхнула на стол содержимое второго мешочка. Вылетели несколько серебряных колец, серьги и тонкая серебряная палочка. Маломедова вздохнула коротко, сказала:

– Это называется «яд». «Яд» – значит, рука. Видите, у нее ладонь на конце.

Марго взяла палочку. В середину ее был вставлен крошечный серебряный шарик, а один из концов был сделан в виде руки, сжатой в крошечный серебряный кулак. Только указательный палец торчал, напоминая Марго жест, которым мальчишки изображают пистолет.

– Это специальная указка, Тору читать. Руками Тору трогать нельзя, – объяснила Маломедова.

Марго не стала расспрашивать, просто запомнила: «Тора, указка, яд».

– Это указка вашего прадедушки, отца вашего деда. Он был раввин, рав Ханания. Большой раввин, известный. У него был свой хедер, все мальчики у него учились. Он никогда не бил учеников. В других хедерах меламеды били, затрещины раздавали, за волосы таскали. А он никогда.

«Раввин, хедер, меламед», – запомнила Марго.

– Так что это ваша семейная реликвия. Рав Ханания говорил, что она досталась ему от деда. Шесть поколений. А может, и больше, я не знаю.

Марго сильно сжала в кулаке указку, закрыла глаза, ожидая чуда. Но никаких корней не проросло в ней сквозь серебряную тонкую палочку, и она со вздохом разжала ладонь. Может быть, не сразу, не мгновенно, когда-нибудь.

Среди серебряных вещей Маломедова опознала только сережки жены врача. Все остальное снова собрали в мешочки и долго сидели молча в темноте.

– Что делать будем? – спросила Маломедова.

– Я не хочу больше искать, – хрипло сказала Марго. – Не надо. Пусть там. Или пусть другие. Я не могу. Я… Это нельзя.

– Я еще сыну Арона Моисеевича покажу, может быть, он что-то вспомнит, – помолчав, сказала Маломедова. – Он живет в Остренске, в больнице работает. Ривкино колечко я оставлю себе. Когда умру, завещаю вам. А вы возьмите «яд», обязательно возьмите. Отдадите детям, когда заведете. И непременно все расскажите им, все как есть. Они должны знать, нельзя их беречь, нельзя молчать.

Марго кивнула.

– Нужно еще съездить в Кленовичи, там показать. Может быть, кто-то что-то вспомнит.

Марго кивнула еще раз. Говорить она не могла, в горле жгло и першило, как в детстве при ангине.

Утром отправились в Кленовичи. Маломедова настояла на том, чтобы ехать вместе. Долго ждали попутки, добрались только в полдень, дошли до дома деда Гриши, и Марго остановилась в замешательстве, не зная, как начать разговор, что сказать, как объяснить.

Маломедова постучала палкой по забору, раз, еще раз, и еще. Григорий Казимирович вышел из дому, подошел к калитке, молча уставился на них.

– Здравствуйте, Григорий Казимирович, вы меня не узнаете? – робко спросила Марго.

Он кивнул, продолжая молчать.

– Тут пионеры военный схрон раскопали, – неожиданно сказала Маломедова. – Полицай какой-то зарыл. Хотите посмотреть? Может, найдете что-то свое?

Она достала из кармана мешочек, но Марцинкевич не взял, буркнул:

– Не трэба.

И пошел обратно к дому.

– Я нашла Бабарыко! – крикнула вслед Марго.

Она замер на крыльце, долго молчал, спросил, не поворачиваясь:

– Живой?

– Нет.

Он вошел в дом и захлопнул дверь. Марго собралась бежать следом, отдать ему документы, найденные в синей шкатулке, но Бронислава Иосифовна удержала ее, велела:

– Положите в почтовый ящик, потом заберет. А лучше на крыльцо, ящик он может долго не проверять.

– Но почему?

– Он не будет сейчас вас слушать.

Марго положила конверт с грамотами и свидетельством о рождении на крыльцо, прижала на всякий случай камушком.

Баба Ядвига тоже ничего не опознала, хоть и рассмотрела все кольца и серьги с большим интересом и долго расспрашивала Марго, что будет с вещами, которым не найдется владельцев. Вечером на попутках с тремя пересадками они вернулись в Брицовку.

– Я, наверно, домой поеду, – сказала Марго, когда они сумерничали в саду под вишней. Маломедова на скамеечке, Марго на траве.

– Езжайте, – помолчав, согласилась Маломедова. – Я в милицию все отнесу.

– Я бы не хотела, чтобы история с Бабарыко снова всплыла, – осторожно произнесла Марго.

– Мальчишку своего жалеете? Думаю, что зря, но ладно. Не буду про вас рассказывать. Скажу, по грибы ходила, наткнулась. Сейчас дожди пойдут, скажу – размыло.

– Спасибо вам.

– Спасибо вам, – глядя поверх Марго, ответила Маломедова. – За память.

Кольцо на тонком шелковом шнуре висело у нее на шее, это Марго заметила еще утром.

– А где жених этот? – спросила она. – Пинхас Альперин?

– Пинхас? С войны не вернулся. В сорок первом с армией ушел, когда отступали, и не вернулся. И искать его некому, от его семьи не осталось никого.

– Почему? – спросила Марго, пытаясь разглядеть в белесых влажных сумерках ее лицо. – Почему?

– Почему? – эхом откликнулась из темноты Маломедова. – Один Бог знает почему. А может, и он не знает. Может, и нет его, если такое возможно.

Всю дорогу до Москвы Марго проплакала. Словно прорвалась какая-то плотина и все слезы, не выплаканные после Борькиного отъезда, после распределения, после скандала в школе, после смерти матери, она выплакивала сейчас, на верхней полке поезда под неровный, сбивающийся, всхлипывающий стук колес.

В Москве ни в какие магазины она не пошла, купила в привокзальном гастрономе хлеба и молока, поехала на Чистые пруды и до сумерек сидела на лавочке, время от времени откусывая хлеб прямо от буханки, запивая молоком и стряхивая крошки одинокому лебедю, который плавал неподалеку.

Маломедова рассказала ей, что Тору, еврейскую Библию, учили только мальчики. У отца Леи сыновей не было, и «яд» скорее всего достался бы старшему сыну его брата, Менделю. Минька, как его называли в семье, родился уже в советское время и никакой Торы не учил, но хотя бы видел, как его дед использует «яд», знал, что это такое. Интересно, знают ли нынешние еврейские дети? Знал ли Борька, что такое «яд», и что такое Тора, и что такое хедер? Наверно, знал, просто ей никогда не рассказывал. Не верил, что ей это интересно? Не мог, потому что семья не разрешала? Давняя, застарелая обида на его родителей всплыла из прошлого и тут же рассеялась, исчезла, как не было.

В Корачеве шел дождь. Ежась под холодными каплями, Марго добежала до автобусной остановки, влетела с размаха в ожидающую толпу, втиснулась в сырой, пахнущий едой и потом автобус и поехала домой. Из дома, переодевшись в сухое и захватив непромокаемую штормовку, она отправилась на кладбище. Сначала сходила к матери, постояла у памятника, сложила к подножию букет пестрых осенних астр. Потом пошла к родителям, села на потемневший влажный пенек и долго сидела молча, вертя в руках тонкую серебряную палочку. Как могли они после всего этого жить? Где брали силы? Как могли любить, как решились завести ребенка, неужели им не было страшно, неужели не понимали, что зло никуда не делось, просто притаилось? И можно ли уничтожить до конца это зло?

С кладбища отправилась в библиотеку. Татьяна Владимировна смотрела сочувственно, Люська сердито – привезли новые книги, и некому было их разбирать. Марго пообещала ей, что всю неделю будет оставаться на два часа дольше, и Люська подобрела, спросила, что Марго делала всю неделю.

– Приходила в себя, – сказала Марго.

Еще в поезде она решила, что рассказывать о Белоруссии Люське нельзя – она ничего не поймет, только начнет спрашивать, ходила ли Марго в издательства, и сердиться, что не ходила.

– Пришла? – спросила Люська с опаской, и Марго кивнула: пришла.

Вечером после работы заскочила к Жене, рассказала ей коротко о своих приключениях, с удивлением осознавая, что сегодня из всех людей, кто ее окружает, Женя со своим Яшей – единственные, которым она может рассказывать все как есть и которые поймут все как надо. Женя слушала молча, утирала кулаком тихие слезы, потом потушила свет, достала из-под карниза за окном тонкую тетрадку, снова зажгла свет, протянула тетрадку Марго.

– Что это? – спросила Марго.

– Ивритский алфавит. Буквы, огласовки, правила чтения. Я просто переписала из учебника. Учебников мало, почти ни у кого нет. Так мы с Яшей просто руками переписываем. Я и тебе переписала заодно.

– Спасибо, – закусив губу, сказала Марго. – Спасибо.

Дома, в темноте и в одиночестве, она выпила рюмку коньяка из сто лет назад открытой бутылки, полежала на диване, заглянула в пустой холодильник, выкинула оттуда сморщенный старый огурец и позвонила Ленке.

– О! – сказала Ленка. – Неделю тебе названиваю, уже ехать собралась. Ты что, в подполье ушла?

– Я в Белоруссию ездила.

– Опять?!

– Там… Новые сведения обнаружились. Не телефонный разговор. Слушай, можно я к тебе в выходные приеду?

– А Глеб?

– Не вернулся еще.

– Приезжай, – подумав, сказала Ленка. – Серегу с Коськой на рыбалку отправим, посидим, поговорим. Что-то мне голос твой не нравится.

– Я ничего, – вяло сказала Марго. – Устала только очень.

В субботу утром она поехала в Заозерники. Электричка была заполнена хмурыми сонными людьми с рюкзаками и большими корзинами – грибниками. Друг на друга они посматривали исподлобья и украдкой, словно опасались, что, если посмотреть прямо, сидящий напротив таинственным образом может вызнать их любимое грибное место. На цветастый сарафан и легкие босоножки Марго косились неодобрительно: так грибы не собирают, говорили ей их недоуменные лица. Всю дорогу она сидела на вагонной скамье одна.

Летние Заозерники были совершенно непохожи на зимние. Серые дома скрывались за густыми кронами фруктовых деревьев, украшенными гирляндами зеленых твердых яблок. Смородиновые кусты, все в созвездиях маленьких, полупрозрачных, коричневато-красных ягод; малиновые кусты, густо усыпанные красно-розовыми плодами, похожими на сплюснутую виноградную гроздь; кусты крыжовника, увешанные крохотными светло-зелеными арбузиками, – летние Заозерники смотрелись нарядно, почти празднично.

Марго дошла до озер, посидела на берегу, мелкая, еле заметная, никому не нужная цветная точка в пространстве, между голубым сверху и голубым снизу, вернулась в деревню. Дойдя до знакомого дома, она остановилась, нащупала в сумке жестяную коробку и вафельный торт «Сюрприз», пригладила волосы и постучала в калитку. Никто не отозвался, ни собака, ни человек. Она постучала еще раз, постояла в раздумье, встав на цыпочки, заглянула поверх забора, размышляя, не оставить ли торт и коробку на крыльце. На соседнем участке кто-то возился, пыхтел, слышались ритмичные сухие, свистящие звуки. Марго постучала по забору, через мгновение над забором показалась лохматая голова и блестящие от пота плечи.

– Здравствуйте, я соседку вашу ищу. Не знаете, где она может быть?

Голова мотнула отрицательно и исчезла, но из глубины участка дребезжащий скрипучий старческий голос произнес:

– На озера она пошла, с внуком. Внук у ей объявился.

– Все-то вы, мамаша, знаете, – недовольно пробормотали за забором.

– Спасибо, – поблагодарила Марго.

Просунув руку меж штакетин, она открыла калитку, дошла до крыльца, сложила тортик и коробку под дверь, написала на выдранном из блокнота листке: «Спасибо за все! Счастья вам!», подписываться не стала, придавила листок камушком. Хотелось вернуться на озера, но встречаться с Марией Тихоновной и Игорем не хотелось совсем, и она побрела к станции. До электрички в Волчанск оставалось еще сорок минут, она перешла на другую сторону путей, к лесу.

В лесу было прохладно и тихо. Звуков было много вокруг – стрекотали и жужжали в траве жучки, попискивали невидимые птицы, звенели над ухом комары, скрипели-свистели толстые старые сосны. Но странным образом, все эти жужжания, стрекоты, скрипы и звоны, собранные вместе, создавали ощущение тишины и покоя. Она села в густой, мягкий мох, прислонилась спиной к морщинистому бугристому сосновому стволу, и тут же пополз по плечу жучок-солдатик, нервно шевеля усами и приседая на задние ноги-нитки. Дополз до локтя, Марго тряхнула рукой, и жучок свалился в мох, задергал отчаянно всеми шестью ногами. Марго пожалела его, подставила травинку, он уцепился, встряхнулся, словно оправляя свой красно-черный мундир, и уполз, умчался, судя по всему, напуганный до смерти чем-то огромным, сильным, непонятным, что вломилось в его жизнь неизвестно откуда.

Марго закрыла глаза и долго сидела, ни о чем не думая, просто слушая лес, ощущая кожей пружинистый, холодящий бархат мха и ребристые выступы сосновой коры, вдыхая смолистый, теплый, горьковатый запах, прислушиваясь, как внутри медленно, осторожно крошится, растворяется тяжелый ком, четыре года мешавший ей жить и дышать. Электричка давно уже ушла, а она все сидела и сидела. В ранних сумерках, когда птицы затихли, когда залетали по лесу неуклюжие, громкие, как мотоциклы, жуки-хрущи, она вернулась на станцию с ощущением, что рассказана, дописана еще одна часть жизни. Это была трудная, невеселая часть, и все равно было жаль, что она кончилась, потому что это была последняя общая с матерью часть.