– Я, наверно, разведусь, – сказала Марго, и Ленка охнула:

– Зачем?! Почему?!

– Не могу больше.

Они сидели на горячем песке, рядом деловито возился Костя: добегал до кромки воды, зачерпывал ведерком густую прибрежную жижу, осторожно, мелкими шажками нес обратно, выливал в ямку, смотрел, широко раскрыв глаза, как вода уходит в песок, хлопал в ладоши и снова бежал к реке. Пахло хвоей, смолой, пыльным, земляным запахом сухой травы и немножко прелью. С другого конца островка поднимался рыжеватый дым – там Глеб с Серегой делали шашлыки.

Островок был Серегиным открытием. Купив лодку, он проводил на реке все свободное время и знал Волчанку лучше любого инспектора по охране природы. Вот уже третье лето он с Ленкой и Костей плавал сюда каждые выходные: две остановки на автобусе до водно-моторного клуба, сорок минут по реке – и рай. Иногда Марго с Глебом присоединялись к ним; другим друзьям, особенно с лодочной станции, Серега про островок не рассказывал, не хотел делиться.

– Не можешь больше чего? – язвительно поинтересовалась Ленка.

– Врать. Я же обманываю его, четыре года уже обманываю.

– Как?! – крикнула Ленка и стукнула кулаком по песку. Кулак ушел глубоко в песок, Ленка дернула руку, освобождая его, снова крикнула: – Как?! Как ты его обманываешь?

Костя захныкал, Ленка повернулась к нему, сказала:

– Это мы с тетей Ритой так играем, Косточка. Кто громче закричит.

– А-а-а-а-а! – закричал Костя, и Марго зажала уши, а Ленка захохотала.

На крик прибежал Серега, чмокнул Ленку в макушку, подбросил Костю и убежал обратно, пояснив:

– Шашлык внимания требует.

– С жиру бесишься, – сказала Ленка.

Марго промолчала. Костя начал делать куличики. Марго следила, как он набивает песком формочку, выравнивает, переворачивает, молотит по ней лопаткой и медленно поднимает формочку, глядя на нее с ожиданием и надеждой, как скупой рыцарь на свой открывающийся сундук. Может быть, Ленка права, и все, что ей нужно, – это вот такой Костя, чтобы лепетал, делал куличики, прижимался крошечным тельцем крепко-крепко, чтобы заполнил ее до отказа, не оставив места ни сомнениям, ни сожалениям, ни угрызениям.

– Ребенка заведи, – сказала Ленка. – Я же вижу, как ты на Коську смотришь.

– Я все равно от него уйду, – сказала Марго. – Пусть не сейчас, потом, но уйду. Не умею я так, как ты, по…

– Вы вместе спите? – резко перебила Ленка.

– Ну, спим.

– Хорошо тебе с ним?

– Хорошо, – сказала Марго и покраснела.

– Ты ему еду готовишь, одежду стираешь, в доме порядок наводишь?

– Мы вместе вообще-то, но разве…

– Еще лучше, вместе, – снова перебила Ленка. – Ты с ним в походы ходишь, он с тобой в театры ходит, ты его уважаешь, он тебя уважает. Вы даете друг другу все, что мужчина и женщина могут дать друг другу. Что тебе еще надо? Любви как в книжках? Так тебе повезло, у тебя уже была любовь как в книжках. У меня вот, например, не было, и ничего, вполне счастливо живу.

– И не хочется?

– Нет! – зло отрезала Ленка. – Не хочется. Некогда мне хотеть.

Она встала и пошла к реке, тяжело переваливаясь, придерживая руками огромный живот.

– Ты с ума сошла, – сказала Марго, когда Ленка позвонила, позвала их с Глебом на остров. – Тебе рожать через две недели, вдруг, не дай бог, на острове.

– Не учи ученого, – отмахнулась Ленка. – Если что, Серега роды примет, я ему все объяснила. Это только в первый раз страшно. Лето кончается, мне вот-вот рожать, когда мы еще выберемся.

Костя захныкал, протянул Марго желтого пластмассового краба, сказал: «Не получается». Марго набила формочку песком, сделала ему краба, потом еще одного. Он посмотрел внимательно и вдруг топнул маленькой загорелой ножкой прямо по крабу, сначала по одному, потом по второму, крикнул: «Плохой!» и побежал к воде, к Ленке.

Марго тоже пошла к реке, вошла в теплую прозрачную воду, поплыла, не опуская головы, медленно разводя руки, стараясь не нарушать ровную, стеклянно-блестящую гладь воды. На середине реки она легла на спину, зажмурилась. Вода качала ее, но не так, как на качелях или в гамаке, едва уловимо, бережно и нежно. Солнце проникало даже сквозь закрытые веки, концентрическими пламенными кругами. Было тихо, как бывает тихо на закате на реке, только с острова, из прибрежного кустарника, флейтой свиристела иволга. Наверно, Ленка права, и она бесится с жиру, и валяет дурака, и жемчуг у нее мелок. Наверно, все эти страдания – от слишком хорошей жизни. Надо завести ребенка, дописать книжку, переехать в Москву, поближе к издательствам и журналам. И Глеба давно зовут на головное предприятие. Надо заняться своей литературной карьерой, стать как Ленка – деловой, инициативной, цепкой. Не мешает же это Ленке быть прекрасным врачом и хорошим другом, так почему ей, Марго, это должно мешать.

Когда она вышла на берег, стол был уже накрыт, удобный складной стол, который Серега сам сконструировал и сам сделал. Помидоры и огурцы лежали горой на клетчатой клеенке, перья зеленого лука торчали, как пальцы, растущие из белой крошечной ладони, скользкие крепкие рыжики в круглых шапках с загнутыми внутрь краями лежали в глубокой миске, добавляя острый чесночный запах к аромату жареного мяса.

– Вкусно. Где мясо брали? – спросил Глеб.

Серега с Ленкой переглянулись, Ленка прыснула:

– Представляешь, три месяца назад мужика привезли по скорой, в аварию попал, два ребра сломал. Пневмоторакс, слава богу, закрытый. На рынке торговал, таджик, узбек, уж не знаю. Короче, вытащили мы его. А три дня назад приходит в отделение и говорит: барашка вам привез, в подарок. Татьяна наша, завотделением, аж пятнами пошла. Уберите, кричит, немедленно, это взятка в крупных размерах. А он обиделся и говорит: разве это в крупных, совсем маленький барашек.

Серега захохотал, Глеб подхватил, даже маленький Костя засмеялся за компанию.

– Короче, пришлось взять, сказали, мол, устроим пикник, его пригласим, так это вроде не взятка, а совместное празднование. А потом Татьяна все равно струсила. В общем, лежит в холодильнике свежее мясо, пропадает, Татьяна выкинуть хочет. Я ей и говорю: давай я возьму, я не боюсь; она так обрадовалась, только что на шею мне не бросилась. Вот вам и шашлык.

После еды Серега с Глебом пошли проверять раковые верши, Ленка уложила Костю и сама вздремнула в палатке. Марго взяла посуду, отправилась на берег. По старой туристской привычке собрала остатки еды газетой, протерла миски песком, сполоснула в реке и долго сидела на берегу, глядя сквозь успокоившуюся прозрачную воду, как крошечные рыбки быстрыми темными прочерками мечутся над рябым песчаным дном, напоминая виденные в библиотеке старинные восточные письмена.

Вернувшись к костру, она бросила в яркое ровное пламя грязную газету. Пламя рванулось вверх, пыхнуло густым копченым дымом.

Из палатки послышалось хныканье Кости, Ленкин успокаивающий голос. Костя замолчал, Ленка вылезла наружу, подползла, не вставая на ноги, к костру, разлеглась на старом одеяле, в темноте напоминая Марго ленивую, вальяжную тюлениху из передачи «В мире животных». Мать любила «В мире животных», а Марго не очень, но все же смотрела все детство за компанию.

Ленка вздохнула, долго и шумно, сказала негромко:

– Весь день думала. Я тебе скажу, что с тобой происходит. Вот ты любишь человека, живешь с ним, каждый день рядом. И ты устаешь от этого, он же не идеальный, обычный, тут хлеб не купил, тут по чистому полу прошел. Или напился, или про день свадьбы забыл. И вообще, надоедает каждый день. А если он уехал, раз, ты скучать начинаешь, два – нет его перед глазами, не раздражает. И кажется, что прямо такой хороший, лучше нет. Пока не вернулся. Я тебе точно говорю, если бы Борька не уехал, еще не факт, что вы бы так хорошо жили, у него характер покруче Глебова будет.

– Если бы Борька не уехал… – повторила Марго, глядя на другой берег реки, едва различимый в темноте. Даже сквозь костер она чувствовала на себе пристальный, настойчивый Ленкин взгляд, но говорить не хотелось.

– Знаешь, ты права, – вдруг сказала Ленка. – Разводись и вали в Израиль. Если уж ты без него прямо жить не можешь. Может, и он там исстрадался весь.

– А если б я не могла уехать?

– Не могла бы – не страдала бы. Думаешь я не помню, когда эта мутотень началась – как только тетя Тоня тебе все рассказала. Разводись, отпусти Глеба. Такой хороший мужик, ему-то за что мучиться. Отпусти, пока молодой, пока может заново начать. И уезжай. Заметь, это я тебе говорю, твоя лучшая подруга. Ты уедешь, я год буду рыдать, не меньше, у меня такой подруги никогда больше не будет. Но если не получается по-другому – уезжай. Себя не жалеешь – Глеба пожалей.

– А если я его тоже люблю?

– Тогда сходи к психиатру, голову проверь, – сердито сказала Ленка и поползла обратно в палатку.

Она дала себе четыре месяца, до конца года, на попытку исправить и сохранить, но ничего не исправлялось, несмотря на все ее старания. Они не спорили и не ссорились, просто молчали, потому что обоим было понятно – стоит заговорить, и разговор может завести туда, откуда уже не будет возврата. Но совсем не разговаривать тоже было невозможно, и Марго сказала пятничным сентябрьским вечером, когда они сидели вдвоем перед телевизором:

– Глеб, я хочу поехать на выходные к друзьям на дачу.

– Каким друзьям?

– Из кружка.

– Каким, каким?

– Из кружка, где иврит учим.

– А, эти, – недовольно пробурчал он. – Зачем?

– Мы решили весь конец недели говорить только на иврите, невозможно выучить язык, если ты на нем не говоришь, понимаешь?

– Нет, – сказал он, – не понимаю. Все еще не понимаю, зачем тебе нужен этот язык, эти сомнительные приятели? Где вы собираетесь на этом языке говорить?

– Мы английский в школе учили зачем? Чтобы где на нем говорить?

– Сравнила. Английский – это… Это английский. Международный язык.

– То есть ты не хочешь, чтобы я поехала?

– Можно подумать, если я скажу «нет», ты не поедешь.

– Не поеду.

Он поднял глаза, посмотрел удивленно. Марго выдержала его взгляд.

– Послушай, – примирительно сказал он. – Я ведь совсем немного прошу. Обычной нормальной жизни. Ну посмотри на себя. Сидишь четыре года в этой библиотеке на побегушках, никаких перспектив, два года ничего толком не пишешь, детей заводить не хочешь. На что уходит твоя жизнь – на иврит? Зачем?

– А ты бы не хотел уехать? – спросила Марго и испуганно прикрыла рот ладонью.

– Куда уехать? – не понял он.

– Ну, не знаю. В Америку, в Европу.

– Что я там забыл?

– Не хотел бы в Альпы сходить в поход?

– Не знаю. У меня Памир есть, Урал, Алтай. Мне хватает.

Он был прав, по одному только Памиру можно ходить всю жизнь.

– А Лувр? А Уффици?

– Ты в Третьяковке и десятой доли не видела, а в Эрмитаже и того меньше.

И снова он был прав. Но как-то криво, однобоко прав.

– Ну почему нельзя, чтобы и Памир, и Альпы? Почему надо выбирать? – спросила она.

– Ну что ты как маленькая, ей-богу. Ты что, не знаешь почему?

Марго замолчала и на выходные осталась дома. В субботу они поехали в однодневный поход в Боровки, в тамошние нехоженые леса. Четыре часа пробирались по узким кривым тропинкам, пока не вышли к холму со смешным названием Кривошапка.

– Смотри, какая красота! – сказал Глеб, едва поднявшись на холм. – Что еще человеку надо, какие Альпы?

Вокруг них, сколько видел глаз, было только два цвета, зеленый и синий. Зеленый качался внизу неровными рябыми волнами, переливался оттенками. Синий висел неподвижно над ними, а посередине, в центре сине-зеленой вселенной, крошечной красной точкой-кнопочкой стоял Глеб.

– Ну красота же, – повторил он, и Марго согласилась – красота.

В начале февраля Леня сказал, что получил разрешение и уезжает в Израиль, что попытается найти для них другого учителя, но Корачев не Москва и обещать он ничего не может. Бояться больше было некого, на электричку они отправились все вместе. Всю дорогу спорили, куда поедет Леня. Женя с Яшей и Арнольд были убеждены, что в Израиль, пожилая пара была уверена, что в Америку. Марго молчала. Ехать она никуда не собиралась, хотя уже несколько раз ей снился один и тот же сон: она идет по берегу моря, берег усажен пальмами, из-за пальм навстречу ей выходит высокий человек, коротко стриженный, лопоухий, с прямыми темными бровями. Она бежит к пальмам, спотыкается и падает в песок, такой горячий, что она кричит от боли – и просыпается. Просыпаясь, она пыталась представить себе лицо человека, идущего навстречу, но ничего, кроме темных бровей, вспомнить не могла.

Позвонила Женя, сказала радостно:

– Софья Ивановна приглашает на день рождения. Заходите за нами в субботу, в обычное время. Не забудьте купить подарок.

Это был их код. День рождения – урок, подарок – словарь. Марго эти шпионские игры казались смешными, но Леня настаивал, всем остальным нравилось, и она не спорила. Ей повезло, женился какой-то Глебов приятель, и в субботу вечером Глеб ушел на мальчишник. Сложив в сумку тетрадь, словарь и старые кассеты, она отправилась на материну квартиру, где ее уже ждали Женя, Яша и плотный невысокий человек в кепке.

– Это Андрей, наш новый учитель, – представила Женя. – Я хотела спросить, Рита, можно, чтобы занятия проходили здесь?

– Где здесь? – не поняла Марго.

– Ну здесь, на этой квартире.

– Я должна подумать, – медленно сказала Марго.

– Долго думать будете? – спросил Андрей. У него был интересный голос, глухой и резкий одновременно, совершенно для учителя неподходящий. И выглядел он совсем не как учитель, скорее водитель-дальнобойщик или заводской мастер. Смотрел прямо, держался спокойно, рука была сухой и твердой, рукопожатие коротким и крепким.

– А кто еще будет ходить? – спросила Марго.

– Все те же плюс пара моих учеников, – ответил Андрей.

– Сарры и Натана не будет, – быстро вставила Женя. – Они тоже получили разрешение.

Шесть человек. Раз в неделю. Подъезд крайний. Соседская квартира напротив пустовала – вот уже год, как сосед уехал лечиться в Крым. Раз в полгода он звонил, узнавал, все ли в порядке, на вопрос, когда вернется, отвечал, что пока не знает.

– Я подумала, – сказала Марго. – Можно.

Месяц спустя Женя позвонила ей на работу. Марго напряглась – Женя звонила, только когда матери становилось совсем плохо. Но матери больше нет, напомнила она себе, идя к телефону, и напряглась еще больше. Женя велела прийти срочно, бросив все дела. Марго доработала оставшийся час – объясняться с Люськой не хотелось – и помчалась на Комсомольскую. Женя с Яшей, бледные, испуганные, сидели рядышком на диване. Женя молча протянула ей желтоватый листок.

«Повестка, – прочитала Марго. – Гр. Бородина М.А., проживающая ул. Комсомольская, 7, кв. 1, 23 марта к 11 часам вам надлежит явиться в областное управление КГБ (ул. Красная, д. 17), в кабинет № 221 к тов. Поливанов И.С. Нач. секретариата УКГБ по Корачевской области».

Марго прочитала раз, другой, третий, посмотрела на Женю. Женя тоже смотрела на нее, с напряженным, непонятным выражением.

– Это откуда? – поинтересовалась Марго.

– В почтовом ящике было. 23 марта – это завтра. Я…

Яша вскочил, стукнул себя пальцем по губам, и Женя, собиравшаяся что-то сказать, захлопнула рот так быстро, что лязгнули зубы. Втроем они вышли из квартиры, дошли до ближайшего скверика, сели на скамью.

– Я думаю, все учебные материалы нужно хорошо спрятать. Если не получится спрятать – сжечь, – сказал Яша.

– Сжечь? – переспросила Марго.

– Если не придумаете, куда спрятать. Имейте в виду, за вами могут следить.

Если бы не было повестки, Марго бы засмеялась. Но повестка была, лежала в кармане пальто, и казалось, что даже сквозь подкладку и джинсы чувствуется ее неприятная скользкая гладкость.

Решили, что все материалы из квартиры заберет и спрячет Яша. Марго побежала домой прятать свои собственные записи. Глеба не было. Она походила в растерянности по квартире, антресоли отвергла сразу, батарею тоже отвергла, вспомнила старый шпионский фильм, в котором деньги, завернутые в целлофан, прятали в туалетном бачке, бросилась было на кухню за пакетом, но ведь в КГБ этот фильм тоже знали. В холодильнике? Найдут. В стиральной машине? Ее надо разбирать, вряд ли она сумеет. В книгах? Точно найдут. Осмотрев еще раз комнату и кухню, она отправилась в ванную, споткнулась в коридоре о коробку с пылесосом. Пылесос! Тщательно пропылесосив полы, ковер, тахту и кресло, она открыла пылесборник. Пыли было достаточно. Сложив тетради в целлофановый пакет, она уложила их на дно пылесборника, сверху ровно присыпала пылью, на всякий случай пропылесосила еще и входной коврик и убрала пылесос обратно в коробку.

Утром следующего дня ровно в 10:55, одетая со всей доступной элегантностью и полная решимости ничего не рассказывать, она вошла в трехэтажный старинный особняк на улице Красной, носивший в народе прозвище «трилобник» из-за трех каменных профилей на фасаде. Предъявив дежурному повестку, поднялась на второй этаж, прошла в конец длинного узкого коридора. Пол был паркетный, но ни одна паркетина не скрипнула под ее шагами, Подойдя к кабинету № 21, она остановилась в нерешительности, тут же распахнулась дверь, и высокий широкоплечий человек в сером в елочку костюме спросил: «Бородина Маргарита Алексеевна?» Марго кивнула, достала из сумки носовой платок, сжала в потной ладони. Он махнул рукой, приглашая в кабинет, аккуратно прикрыл за ней дверь. В кабинете на краю стола сидел еще один человек, плотный, коренастый, очень коротко – ежиком – стриженный. Он улыбался, это было совершенно непохоже на то, что она представляла себе всю ночь, и Марго растерялась.

Высокий сел за стол, представился: «Опанасенко Андрей Васильевич», открыл картонную серую папку, полистал лежащие в ней бумаги и спросил, знает ли Марго некоего Слуцкого Леонида Исааковича. Марго честно ответила, что не знает.

– Давайте не будем играть в эти игры, – ласково сказал высокий, и коренастый согласно кивнул со своего насеста.

– Но я его действительно не знаю, – удивилась Марго.

– Кто же тогда учил вас древнееврейскому языку?

Леня!

– Я знала его как Леню, без фамилии, – сглотнув, сказала Марго.

– Леня без фамилии, – ехидно повторил высокий. – И чему же учил вас этот бесфамильный Леня?

– Как вы и сказали – ивриту. Древнееврейскому языку.

– Для чего вам, советскому человеку, русской женщине, древнееврейский язык?

Странно, что они не знают, подумала Марго. Но не знают, так не знают, от нее не узнают точно.

– Мне это нужно для новой книги, я писатель.

– Вы собираетесь писать на древнееврейском? – поразился высокий.

– Ну что вы, нет, конечно. Но один из моих главных героев – бывший раввин. Древнееврейский – это его мир, и я обязана его понять.

– О чем книга? – спросил коренастый.

– Она продолжает тему моей первой повести, – ответила Марго и сама поразилась гладкости и легкости лжи. – О белорусской деревне, сожженной фашистами. Со всеми ее жителями. Только этому раввину и двум детям удалось спастись.

– И для этого нужно изучать древнееврейский?

– Как можно убедительно рассказать о человеке, придумать ему биографию и характер, если ты не понимаешь мира, в котором он жил, языка, на котором он говорил?

– Ну хорошо, предположим. Но зачем тогда вы слушали израильскую радиостанцию и даже записывали ее передачи на кассеты?

Только два человека на свете знали об этих кассетах, только два: Глеб и Арнольд. Ей сделалось нехорошо, но оба – высокий и коренастый – внимательно смотрели на нее, надо было отвечать, чем быстрее, тем лучше. Сжав в кулаке мокрый от пота платочек, она сказала:

– Если я не знаю, как язык звучит… Вот представьте, вы идете на рынок у нас в Корачеве, или где-нибудь в Одессе, или в Ташкенте. Совершенно по-другому звучит, ведь правда? Но надо знать – как.

Опанасенко и коренастый переглянулись.

– И уезжать вы не собираетесь? По еврейской линии? – спросил коренастый.

– Не собираюсь, – сказала Марго и хотела добавить «по какой еврейской линии?», но решила судьбу не испытывать. Ей было плохо, физически плохо, голова шла кругом, подташнивало, сердце колотилось так сильно, что трудно было дышать.

Опанасенко полистал бумаги в папке, сказал:

– Очень убедительно вы все объяснили, Маргарита Алексеевна. Одна только неувязочка. Зачем вы решили продолжать занятия, когда Слуцкий уехал? Полгода вам не хватило, чтобы понять?

– Когда я берусь что-то делать, я всегда довожу до конца, – сказала Марго. – Если уж я потратила полгода, чтобы выучить что-то, то я готова потратить еще полгода, чтобы выучить как следует.

– И что потом? – быстро спросил коренастый.

– Потом начну учить идиш, – сказала Марго. – Это тоже важно. Потом я бы хотела выучить вьетнамский. И венгерский. Финно-угорская группа языков, совсем другая грамматика и фонетика.

– Да вы просто полиглот, Маргарита Алексеевна, – засмеялся высокий и снова переглянулся с коренастым.

– Можно у вас попросить стакан воды? – не выдержала Марго.

– Конечно, конечно, – всполошился коренастый, спрыгнул со стола, налил воды из графина, стоявшего на большом железном сейфе в углу, протянул стакан Марго.

– Ваши приятели, с которыми вы у Слуцкого учились, тоже все такие полиглоты? – спросил Опанасенко.

– Не знаю. Мы только учились вместе и ни о чем другом не разговаривали.

– Ни о чем ни о чем?

Марго пожала плечами.

– Яков Брюкнер и Евгения Гохберг – ваши давние знакомые. С ними вы тоже ни о чем, кроме языка, не разговариваете?

– Женя помогала мне ухаживать за больной матерью. В знак благодарности я разрешаю ей жить в моей квартире во время сессии, когда она готовится к экзаменам. Яша – ее сокурсник, они готовятся вместе.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Мы разговариваем на бытовые темы. Покупки, рецепты кулинарные, мода. Политика ни ее, ни меня не интересует.

– Но именно Гохберг привела вас к Слуцкому.

– Я сказала, что хотела бы знать иврит, это помогло бы мне в процессе написания книги. Женя сказала, что она учит язык.

– С какой целью?

– Она не говорила, а я не спрашивала.

Помолчали.

– Маргарита Алексеевна, – вкрадчиво произнес коренастый. – Как писатель вы наверняка человек очень наблюдательный. Если бы вы время от времени делились с нами своими наблюдениями, мы бы тоже могли вам посодействовать.

– Посодействовать как? – не глядя на него, поинтересовалась Марго.

– В вашей писательской карьере, например.

– Боюсь, что не получится.

– Почему?

– Я человек нервный, эмоциональный, несдержанный. Непременно где-нибудь проболтаюсь. И не бываю я в таких кругах, меня только язык интересует, а от остального увольте.

– Мы ведь можем не только посодействовать, но и помешать, – все так же вкрадчиво сказал коренастый.

– Рада бы вам помочь, но не могу. Я себя знаю и на эту роль не гожусь.

– Хотелось бы эту вашу новую книгу полистать, – сказал вдруг Опанасенко. – Так вы увлекательно о ней рассказываете.

– Я никому и никогда не показываю своих черновиков.

– Прямо-таки никому и никогда? А если мы попросим?

– Даже если вы попросите. Вы позволите посторонним людям трогать вашу беременную жену за живот?

Несколько секунд Опанасенко смотрел на нее в изумлении, потом захохотал, хлопая себя по бокам.

Выйдя из здания, Марго удивилась, что все еще светло, глянула на часы: прошло всего сорок пять минут. Этого не могло быть, и она остановила прохожего, спросила, который час.

– Без четверти двенадцать, – бросил он на ходу.

Она поплелась на работу. Ей казалось, что два этих человека, коренастый и высокий, просверлили в ней дыру и теперь в эту дыру улетало все самое ей дорогое: Глеб, Женя, иврит, ненаписанная книга. Заткнуть дыру было нечем, не было в ней такого запаса. Глеб или Арнольд? Арнольд или Глеб? Неужели Глеба туда вызывали и он ей не сказал? Невозможно. Или возможно? Ведь она, она сама тоже ничего не сказала ему о повестке. Спрашивать страшно: если да, она никогда не сможет простить ему этого ответа, если нет, он никогда не сможет простить ей этого вопроса. Она бы на его месте не смогла.

Люськи на месте не было, вызвали в горком. Марго проскользнула в читальный зал и села за стойку, ощущая ее как последний бастион. Посетителей в библиотеке было мало. Семестр только начался, и студенты, главные читатели, еще наслаждались свободой. С трудом доработав до конца смены, она вышла в неожиданно морозный вечер, побрела по улице, преодолевая вдруг ставшее ощутимым сопротивление воздуха.

Когда-то давно, еще в институте, Ленка рассказала ей о болезни с красивым названием аллодиния. Человек выглядит абсолютно здоровым, но каждое прикосновение, даже такое слабое, едва ощутимое, как капли дождя или сильный порыв ветра, вызывает адскую боль. Тогда она пыталась представить себе, как это, и не смогла. Сегодня – смогла.

Домой она пошла самой длинной дорогой, по набережной. Было темно, тусклые фонари не прогоняли тьму, только немного разжижали ее. На другой стороне реки ярко горели окна в здании вокзала. Она остановилась и долго смотрела на золотую рябь на воде. Потом повернула назад, дошла до моста, перешла на ту сторону, добежала до большого желтого дома, взлетела на второй этаж и позвонила. Дверь открыла Берта Ароновна, несколько секунд они молча смотрели друг на друга, Марго открыла было рот, но Берта Ароновна опередила ее, крикнула: «Шварце ханэ!»[7] и захлопнула дверь.

Марго снова нажала на кнопку звонка, не дождавшись ответа забарабанила по двери кулаком. «Милицию вызову», – крикнула из-за двери Берта Ароновна, и Марго поняла – вызовет. Спустившись вниз, она вычислила, где окно комнаты Арнольда. Света в окне не было. Или Арика взяли, или его тоже вызывали и Берта Ароновна думает, что она, Марго, к этому как-то причастна. Но значит ли это, что о кассетах рассказал именно он?

Всю дорогу до дома она выстраивала сложные логические цепочки, но так ничего и не решила. Глеб сидел на кухне, что-то припаивал к непонятной штуковине, стоявшей на застеленном газетой столе.

– Где ты шлялась? – спросил он, не поднимая головы.

– Меня вызывали в КГБ, – сказала Марго.

Он дернулся, паяльник соскользнул и прижег вторую руку, которой он придерживал штуковину. Зашипев от боли, он бросил паяльник в стальную коробку, вскочил, подставил обожженную руку под кран, крикнул Марго:

– Допрыгалась? Допрыгалась?

Не может он так играть, подумала Марго. Или может? Не было сил спорить, даже просто отвечать не было сил. Она сбросила пальто и сапоги, заперлась в ванной, включила воду на полную мощь. Глеб что-то кричал под дверью, потом замолчал. Вода все текла, она все сидела. Потом разделась, залезла в ванну и задремала. Проснулась она уже под утро, от того, что стало холодно. Глеба дома не было. Она добралась до дивана, легла, накрылась с головой одеялом и снова провалилась в сон.

Спустя три дня они помирились, попросили друг у друга прощения. Марго обещала больше ивритом не заниматься, Глеб обещал больше на нее не давить, решили, что летом он не пойдет в свой ежегодный трехнедельный поход, а поедут они вместе к его родителям в Туапсе. Семейная их жизнь была сшита заново, отстирана и отглажена, но оба помнили о прорехе, и поделать с этим ничего было нельзя.

И все же до лета они держались. По выходным ходили в небольшие походы по окрестным лесам, по будням бегали в кино и театр, были друг к другу подчеркнуто внимательны. Ленка даже сказала, что у них второй медовый месяц.