Вернувшись домой, она сфотографировала старенькой «Сменой» – «Зенит» Глеб взял в поход – все бумаги из голубой шкатулки. Проявив пленку, напечатала по три копии с каждого снимка, и только убедившись, что все документы на фотокопиях хорошо видны и легко читаются, позвонила Игорю.

С их последней встречи прошло полгода, но, взяв трубку, он тут же спросил, будто продолжая недавний разговор:

– Ну что, как вам бабка моя?

– Очень понравилась.

– Чем это?

– Простая, милая, добрая. Очень скучает по тебе. Хочет встретиться.

– Зачем?

– Затем, Игорь, что, кроме тебя, у нее никого нет. Ей больше некого любить.

– Может и не любить.

– Она не может.

– Она меня и не знает вовсе.

– Она нянчила тебя два года. Ты не помнишь, но она-то помнит. Между прочим, пока ты учился в школе, она каждый месяц приезжала на тебя посмотреть. В магазине напротив пряталась.

– Это она сказала?

– Да. И очень просила передать тебе, что ждет.

– Не поеду я, – отрезал он. – Если бы не она, все по-другому было бы. Если бы не она с этим…

– Игорь, люди делают ошибки. Она очень дорого заплатила за свою. За что ты наказываешь ее, зачем? Тебе плохо, ей плохо, у вас общая боль, общие потери.

– Она мою маму никогда не любила.

– Я не знала твоей мамы, но, мне кажется, любая мать была бы рада тому, что у сына есть любящая бабушка.

– Это она вас просила, что вы так стараетесь, уговариваете?

– Она просила. Но дело не только в ней. Встретиться – это правильно и для нее, и для тебя.

– Нам говорить не о чем.

– А тебе и не нужно говорить. Она сама тебе все расскажет о себе, об отце твоем. Подумай, Игорь, она немолода, когда она уйдет, никто, ни один человек на свете не сможет тебе этого рассказать.

– Я подумаю, – буркнул он. – Спасибо.

О том, кем же на самом деле оказался его дед, он не спросил, а она не сказала.

Повесив трубку, она написала Глебу записку: «Мама умерла, я в Белоруссии, вернусь – расскажу», взяла стоявший у двери чемодан и поехала на вокзал. Записка была дурацкая, и жизнь была дурацкая, тоскливая, пустая, невыносимая, и сбежать далеко-далеко казалось единственным выходом.

То ли кто-то сдал билет в последний момент, то ли отменилась какая-то бронь, но место ей досталось хорошее, нижняя полка в купейном вагоне. Она тут же поменялась с пожилой соседкой, забралась на верхнюю полку, достала карту Могилевский области, раздобытую еще перед прошлой поездкой, и весь вечер, пока проводница не потушила свет, разглядывала ее, пытаясь найти участок, нарисованный в блокноте. Весь ее походный опыт говорил, что верить туристическим картам нельзя, да и масштаб вряд ли совпадал. И все же она надеялась, методично, сантиметр за сантиметром, осматривала карту, сравнивала изгибы дорог и рек с линиями чертежа, медленно поворачивала фотографию по часовой стрелке, пока не закончила полный круг, но так ничего похожего и не нашла.

Утром, оставив чемодан на Белорусском вокзале, она долго моталась по центру Москвы, обходя все известные с прежних поездок книжные магазины: с Тверской на Кузнецкий Мост, оттуда на Новый Арбат и на Смоленскую площадь. Более подробной и точной карты нигде не было. Ночью в поезде она составляла план. Надо было решить, с чего начать, куда ехать: в Брицовку или в Кленовичи. Брицовка – это Маломедова, Кленовичи – Софья Ивановна. И та, и другая могут помочь, каждая по-своему. С Лидиной бабушкой было проще, но Бронислава Иосифовна больше знала, и Марго решила начать с Брицовки. Прямо с поезда она отправилась на автовокзал и три часа ждала автобуса в Остренск. Из Остренска, не желая еще три часа ждать автобуса, она добиралась на попутках. В ранних сумерках на окраине Брицовки спрыгнула с подножки грузовика, ехавшего на главную усадьбу, помахала рукой веселому дембелю-водителю и пошла по пустой пыльной улице. У знакомой калитки остановилась, пригладила волосы, одернула блузку и постучала. Никто не ответил, она открыла калитку, прошла по узкой дорожке к дому, постучала в дверь. Никто не ответил и здесь. Она постучала громче, оглянулась в растерянности, обошла дом кругом. Маломедова сидела на толстом чурбаке в дальнем углу сада, у забора, смотрела на речку. На коленях у нее лежал большой блокнот. Время от времени она чиркала в нем карандашом, отрывистыми короткими движениями.

Марго кашлянула, Маломедова повернулась. За прошедшие четыре года она почти не изменилась, только сходство с птицей стало отчетливей, различимей. Марго она узнала сразу, кивнула коротко, заметила без удивления:

– Я знала, что вы что-нибудь найдете. Терпение у вас есть, нужно было везение. Повезло?

Нагнувшись, она подняла из травы палку, встала и пошла к дому, сильно, сильней, чем раньше, припадая на левую ногу.

Марго пошла следом. В доме тоже все было по-прежнему, только на книжных полках стояло несколько новых томиков. Уселись пить чай с сушками. Бронислава Иосифовна не спрашивала, Марго тоже молчала, уминала сушки, вдруг вспомнив, что сутки ничего не ела. Маломедова вздохнула, попросила:

– Принесите-ка из погреба картошки. У меня масло постное есть, огурчики малосольные, лук с грядки. Сейчас пир устроим.

В четыре руки они быстро начистили котелок картошки. Поставив его на чугунную плиту, Бронислава Иосифовна уселась возле стола, долго пристраивала поудобней больную ногу, потом велела:

– Рассказывайте.

– Я нашла Бабарыко, – сказала Марго.

Маломедова медленно прикрыла глаза и несколько минут – часов, показалось Марго, – они сидели молча в медленно опадающей темноте. Запахло горелым, Марго вскочила, метнулась к плите, зашарила рукой по стене в поисках выключателя.

– Слева от двери, – сказала Маломедова. – Жив?

– Вроде нет. Посадили девятнадцать лет назад, умер в тюрьме.

– Почему не расстреляли?

– Не хотели скандала, наверно. Он жил под чужим именем, работал в органах, завхозом. Расстрельные приговоры нужно утверждать в Москве. Если бы наверху узнали, что работал в органах, полетели бы многие головы.

– Умный, тварюга. Думал, у себя под носом искать не будут, – с непонятной интонацией сказала Маломедова. – А как поймали его?

– Мой отец опознал его на улице.

– И что, в милицию пошел?

– Пошел к адвокату советоваться. А через несколько дней их с матерью сбила машина.

– Бабарыко?

– Человек, которого он нанял.

– Так как же схватили его?

– Я точно не знаю, но как-то вычислили. Адвокат им рассказал, что знал, потянули за ниточку.

– А этот, который родителей сбил?

– О нем никто не знает, кроме меня. Так получилось. А я не знаю, где его искать.

– Цедек, цедек тирдоф, – негромко произнесла Бронислава Иосифовна и снова надолго замолчала. Марго не поняла, но переспрашивать не стала, принесла котелок с картошкой, тарелки, вилки. Взяла с полки бутылку с маслом, достала из-под рушника полкаравая хлеба, разложила картошку по тарелкам. Ели молча.

– Но вы ведь не за тем приехали, чтобы мне это все рассказать, – спустя четверть часа заметила Маломедова. – Рассказать можно и в письме.

– Можно, я завтра объясню, на свежую голову? – собирая со стола тарелки, попросила Марго. Усталость вдруг навалилась медведем, огромная, чугунная, тупая.

– Можно и утром, – сказала Маломедова, тяжело вставая со стула. – Кровати второй нет у меня. На диване будете спать или на печке?

– На диване, – пробормотала Марго.

Раскрыв чемодан, она долго искала зубную щетку, но так и не нашла. Села на диван, закрыла глаза, слушая, как в углу за цветастой занавеской чем-то шуршит Бронислава Иосифовна.

Когда Маломедова вышла к ней с постельным бельем в руках, Марго уже спала и не видела, как долго и внимательно Бронислава Иосифовна ее разглядывала, как подложила ей под голову подушку в ситцевой немаркой наволочке, укрыла лоскутным ярким одеялом, погладила по голове и ушла за занавеску, всхлипывая едва слышно, ступая тяжело и медленно.

Все утро Марго рассказывала. Маломедова слушала молча, не возмущалась, не ужасалась, только в самом конце сказала:

– Повезло вам, конечно, с этим Игорем.

Марго кивнула, соглашаясь: повезло.

– Зря вы ему не рассказали.

– Не зря. Дети за отцов не отвечают, внуки за дедов тем более. Зачем ломать ему жизнь?

– Вот вы с товарищем Сталиным согласны, – усмехнулась Маломедова, – а я нет. Отвечают дети за отцов. Должны отвечать. Не чтобы за грехи отцовские платить, а чтобы знали, чтобы исправить старались. Ладно, давайте сюда вашу карту, посмотрю.

Марго собрала со стола остатки нехитрого завтрака, смахнула крошки – Бронислава Иосифовна все разглядывала фотографию с бабарыкинским планом. Потом спросила вдруг:

– Для чего вы хотите эти схроны найти?

– Вернуть владельцам, – неуверенно сказала Марго. Невозможно было уложить в слова железную внутреннюю убежденность, что найти обязательно надо.

– Каким владельцам? – усмехнулась Маломедова.

– Но есть же наследники, сын Гершковича, например.

– Юдкин сын есть, – согласилась Маломедова. – И что, будете ему дедов золотой зуб отдавать?

Марго передернуло, Бронислава Иосифовна заметила, сказала мягко:

– Не сердитесь, это я так, понять пытаюсь. На самом деле Юдкин сын, вы да я – вот уже три наследника. И Шмульки Глускина троюродный брат, и Арона Моисеевича сын, я знаю, как их найти.

Она замолчала, принялась снова разглядывать рисунок. Марго ждала.

– Не могу опознать, – сказала Маломедова. – Но лес этот наш, Зайчина Пуща, меж Брицовкой и Кленовичами, это я вам точно говорю. Понимаете, Бабарыко сам из Брицовки, места эти ему знакомы. И служил он тоже здесь, хоть каждый день мог в лес бегать, прятать. Не в самый лес, конечно, на болотах же партизаны сидели, а он их боялся, мне Юдка рассказывал. Значит, искать надо по краю, на опушках. Начните с нашей стороны, с брицовской, а если не найдем, в ту сторону переедете, в Кленовичи.

Она встала, отдала Марго фотографию и вышла в сад. Марго вышла следом. Маломедова сидела на лавочке под окном, натягивала, кряхтя, резиновые сапоги. Заметив изумленный взгляд Марго, пояснила:

– В лесу всегда сыро, а я боюсь радикулита.

– Я думала, я сама, – осторожно заметила Марго.

Маломедова не ответила, только усмехнулась. Вышли из дома, дошли до окраины деревни, прошли мимо бывшего гетто, мимо кладбища. Марго не смотрела в ту сторону, решив, что еще вернется. На опушке леса Бронислава Иосифовна села на пень, потребовала:

– Дайте-ка мне еще раз фотографию эту.

Марго отдала фотографию, прошла немного вперед. В поезде, в дороге, все казалось просто – прийти к Маломедовой, показать план, пойти по плану и найти. Теперь, стоя на опушке огромного мрачного старого леса, она поняла, что задача почти невыполнима, топнула ногой от злости и отчаяния, пошла вдоль лесной кромки, пристально вглядываясь в деревья, словно ожидая, что они ей подскажут, откроют.

За день они прошли вдоль лесной кромки километров пять. Назад шли с трудом, под конец Маломедова совсем выдохлась, присаживалась отдохнуть на каждый встреченный пень, тяжело дышала, терла больную ногу. Когда доползли до дома, признала со вздохом:

– Совсем ходить не могу, придется вам без меня. Надо идти вдоль опушки, искать тропинку. Это же тропинка нарисована, видите, конечно? По тропинке заходите в лес, метров триста, не больше. Вы обратили внимание, возле первого схрона два дерева нарисованы, с листочками. Зайчина Пуща вся хвойная, лиственных деревьев мало, это ваш ориентир. Два лиственных дерева с левой стороны тропы, скорее всего, березы – ствол белый, незакрашенный.

Марго слушала невнимательно, кивала автоматически, понимая изначальную обреченность попытки. Маломедова заметила, бросила недовольно:

– Не думала, что вы так легко сдадитесь. Для чего вы тогда ехали в такую даль?

– Я думала, что вы по плану сразу поймете, – призналась Марго, глядя в пол.

– Думала она. Спать идите, завтра вставать со светом, – отрезала Маломедова.

Проснулась Марго от того, что кто-то тряс ее за плечо. Сидя на скрипучем диване в блеклых молочных сумерках, долго соображала, где она и кто с ней. Маломедова стояла рядом, что-то говорила. Марго помотала головой, стряхивая остатки сна.

– Сюда смотри, – повторяла Маломедова, – вот сюда. Да ты к столу иди, на свет.

Марго зашлепала к столу, Маломедова пошла следом, положила на стол фотографию, потянула висящую над столом лампу в жестяном абажуре.

– Сюда смотри, вот сюда. Видишь, в самом низу, в самом углу?

– Что?

– Да дерево нарисовано, видишь? Ты приглядись, приглядись.

Марго посмотрела на фотографию, в то место, куда тыкал морщинистый узловатый палец. Увидела смешной детский рисунок, так рисуют елки в детском саду, большая палочка-ствол и по три коротеньких палочки-ветки с каждой стороны.

– Видишь? – торжествующе спрашивала Маломедова. – Видишь? Ну как же не видишь? Ты на самую первую елку смотри. Да что ты прямо как сонная тетеря! Это же не елка, это крест.

Марго всмотрелась снова. Первое из трех деревьев действительно походило на крест, но что это значило, она понять не могла.

– Эх, вы, – сказала Бронислава Иосифовна. – Крест это что значит? Кладбище это значит, вот что. А кладбища возле этого леса два всего. Кленовическое и наше, брицовское.

Сон слетел с Марго, словно спугнутая птица. Она метнулась к дивану, зашарила по полу, ища брошенную с вечера одежду.

– Я помню эту тропу, – сказала Маломедова, наблюдая, как Марго одевается, судорожно, неловко, не попадая в штанины, не попадая в рукава. – И березы эти две помню, совсем недалеко они росли, с четверть часу ходьбы. Мы вчера не в ту сторону пошли, во вторую, а то бы я сразу вспомнила.

Наскоро выхлебав чашку чая с сушкой, Марго собралась идти.

– Подождите, я с вами пойду, – велела Маломедова. – До берез дошагаю как-нибудь.

Пришлось ждать, пока она соберется, натянет сапоги, набросит на плечи платок. Потом они невыносимо долго тащились до кладбища, Маломедова ковыляла, опираясь на палку, Марго убегала вперед и возвращалась, пританцовывала от нетерпения, постукивала по земле солдатской саперной лопаткой, что Маломедова велела захватить с собой. Холщовая сумка с фонариком, ножиком и «Сменой» хлестала ее по бокам, она не замечала.

У кладбища Бронислава Иосифовна присела отдохнуть, долго, внимательно разглядывала лесную опушку, потом объявила:

– Вон там тропа была, я точно помню. Мы по ней ходили по грибы и по ягоды, каждый день почти, когда маленькие были. Видите, вон там, где поваленная сосна.

Дошли до сосны, Маломедова осмотрелась еще раз, кивнула удовлетворенно, сказала:

– Тут. Видите, ельник молодой? Прямо строчкой растут. Это они тропу зарастили. Вдоль них надо идти.

Марго отогнула мягкую игольчатую лапу первой елки в ряду, придержала, пропуская Брониславу Иосифовну. Шли медленно, большей частью внаклонку, Маломедова то и дело садилась отдохнуть, то на пень, то на поваленный ствол, а то и просто на землю, и тогда Марго приходилось за руку ее поднимать. До берез добрались только через час.

Березы были старые, потемневшие, корявые, в бородавках наростов. На уровне глаз начинали светлеть, белая кора была вся испещрена черными метками, царапинами, в трещинах поглубже рос лишайник. Выглядела кора как карта некоей древней островной империи, и искать на ней какой-нибудь специальный знак было так же бессмысленно, как искать на карте крошечный атолл.

– Что теперь? – растерянно спросила Марго.

– Десять шагов на юг, – сказала Маломедова.

– Почему?

– Вы читаете совсем невнимательно, – укоризненно, но не без торжества произнесла Маломедова. – Посмотрите на свой список. Что там в конце написано?

Марго достала фотографию, посветила фонариком. Прочитала вслух:

– 1010. Это, наверно, общее количество.

– Это очень много для количества, смотрите внимательней.

Марго поднесла фотографию поближе к глазам, ничего не увидела.

– Это Ю10. Десять шагов на юг, – объяснила Маломедова с тем же скрытым торжеством в голосе. – Давайте считать.

Марго пожала плечами, достала из сумки маленький школьный компас, развернулась по стрелке.

– Надо делать очень большие шаги, – велела Маломедова. – Он был очень крупный мужчина.

Отмерив двадцать своих шагов, Марго начала копать обратно к березам. Копала она плохо, неумело, очень быстро натерла мозоли. Маломедова сердилась, показывала, как правильно держать лопату, пыталась помогать, но хватало ее ненадолго, минут на десять. Потом она уставала, садилась отдыхать, ворчала что-то про городских белоручек. К обеду они выкопали узкую траншею метра в два длиной и глубиной в полметра.

– Так мы за неделю не управимся, – недовольно заметила Бронислава Иосифовна, когда они сели перекусить. Марго кивнула, откусила еще раз от бутерброда с вареньем, глотнула воды.

– Когда вы возвращаетесь? – спросила Маломедова.

– Мне надо быть дома самое позднее через пять дней.

Маломедова крякнула, повторила:

– Не успеем. И просить никого не хочется. Вот что. Вы сходите домой, принесите еще лопату, там есть, в сарае. И возьмите рукавицы, на полке лежат, брезентовые. И чистые тряпки возьмите на кухне, на полке над плитой. Обмотаете руки, засунете в рукавицы, будет не так больно копать. Идите, а я пока тут буду, потихоньку.

Через час, когда Марго вернулась, траншея удлинилась еще на треть метра. Маломедова сидела на земле, на мху, привалившись к березовому стволу и закрыв глаза. На мгновение Марго испугалась, что она умерла, но Бронислава Иосифовна открыла глаза, сказала с горечью:

– Совсем стара стала, ничего не могу. Раньше я сама бы за день управилась.

В рукавицах дело пошло быстрее, и к сумеркам они прокопали траншею метра в четыре длиной, почти метр шириной и полметра глубиной. Маломедова сказала, что в длину пока хватит, и завтра с утра надо копать вглубь.

Спала Марго так крепко, что Маломедова с трудом разбудила ее. Когда добрели до раскопа, маленький ярко-рыжий лисенок огненным шаром вылетел из траншеи и скрылся в кустах.

– Копайте там, где он сидел, – велела Маломедова.

– Почему?

– Не могу сказать. Просто так кажется.

Марго натянула рукавицы, взяла лопату. Через час, выкопав еще полметра в том месте, где сидел лисенок, посмотрела на Маломедову, та пожала плечами. Марго вздохнула, начала углублять траншею в сторону берез. Через четверть часа из земли показался кусок старого брезента. Марго опустилась на колени, сбросила рукавицы, начала копать руками, как собака, отбрасывая землю назад. Брезент рассыпался под руками на клочки, она выбрасывала его вместе с землей. Через пару минут она выкопала жестяную банку, ржавую, но целую. Этикетки не банке не было, или она давно истлела. На крышке было вытеснено W 42 850 g и еще какие-то цифры, которых она разобрать не могла.

– Ну что там, что? – нетерпеливо крикнула Маломедова.

– Кажется, нашли, – хрипло выговорила Марго, вылезла из траншеи и протянула Брониславе Иосифовне банку.

– Немецкая тушенка, – тут же сказала та. – Во время войны таких банок много было. Давайте закопаем яму, а банку откроем дома.