Люська заглянула в хранилище, поджала губы, но ничего не сказала, ушла. Права, на работе надо работать. На работе надо работать, дома надо делать домашние дела, заботиться о близких, на праздники надо покупать подарки и накрывать на стол. И почему-то вся эта суета – подарки, стирки, работа – кажется всем важнее того, что происходит с человеком внутри. Человека судят по делам, просто потому что дела заметны, их легко сравнивать, выстраивать вершителей этих дел в иерархическом порядке, чтобы идущие впереди могли гордиться, а идущие сзади знали, куда идти. А если она не хочет туда идти?

Она поднялась, села за стол и принялась подклеивать старые книги. Монотонная эта работа вроде и не занимала голову, но требовала точности и аккуратности, а посему не оставляла места для посторонних размышлений. Четыре часа спустя она расставила отремонтированные книги по полкам и пошла домой, выйдя через черный ход, чтобы ни с кем не говорить и ничего не объяснять. Перед уходом она позвонила матери, выяснила, что Глеб уже там. По дороге зашла в кооперативный магазин, купила ветчины и сыра – Глеба надо было чем-то кормить.

Дома она застала картину настолько идиллическую, что ей стало смешно. Глеб, повязавшись материным старым фартуком, готовил ужин. Мать сидела в своем любимом углу, пила чай и давала ему указания:

– Помельче, помельче кроши. Теперь посоли. Огонь убавь.

Жареная картошка получилась отменная, на ветчину мать покосилась, но кусочек взяла, съела, жмурясь от удовольствия, и Марго опять, в который уж раз за сегодняшний день, стало нестерпимо жалко ее.

Вымыв посуду и смахнув крошки со стола, Марго сказала:

– Значит, так. Мама, тебе после больницы одной оставаться нельзя. Нужно съезжаться, но это займет время. Пока что или ты переедешь к нам, или мы переезжаем к тебе, как тебе удобнее. Я перейду работать во вторую смену, буду с тобой по утрам. Глеб постарается возвращаться не поздно. Через месяц-другой ты окрепнешь, там снова поговорим.

– Не поеду я никуда, и не нужен мне никто, – фыркнула мать. – Вот еще выдумала тоже.

– А как же твои встречи с читателями, все это? – спросил Глеб.

– Не так уж их много, этих встреч, можно сделать перерыв.

Он пожал плечами, явно не соглашаясь, но говорить ничего не стал.

– Значит, все, живем здесь, – решила Марго.

Ночевать остались у матери. Ночью, ворочаясь в спальнике на полу – на кресле они вдвоем не помещались, – Глеб предложил:

– Может, лучше сиделку наймем?

– Лучше, – сказала Марго. – Есть только три небольших препятствия: где взять сиделку, где взять на нее денег и как убедить ма… Подожди, Глеб, ты гений.

– Да? – удивился он.

– Женя же есть. Женя Гохберг. Можно попросить Женю Гохберг. Заплатить, конечно, и потом, она сможет жить здесь. Мать ее давно звала, она все стеснялась, а теперь такая причина убедительная.

С этим под утро и уснули.

Женя согласилась на удивление легко, но решительно отказалась брать деньги. После долгих уговоров сошлись на том, что, ничего не получая, она ничего и не платит, все домашние расходы, включая всю еду, оплачивает Марго. Марго же сидит с матерью с утра, приходит к семи, чтобы отпустить Женю на занятия, уходит в час на работу, в надежде, что к двум уже вернется Женя. В те дни, когда у Жени были занятия после обеда, Глеб, работавший недалеко, обещал забегать, посматривать.

Все складывалось удачно, лучше некуда, и все-таки у нее было тяжело на душе. Каждое утро, открывая двери, она задерживала дыхание и выдыхала только тогда, когда мать, спавшая очень чутко, откликалась: «Это ты, Рит?» Но прошел месяц, второй, врачи на регулярных осмотрах мать хвалили, да и сама Марго видела, что мать постепенно возвращается в прежнее свое ворчливо-деятельное состояние и ведет с Женей борьбу за каждую вымытую тарелку и подметенную половицу. И все же, когда Глеб заговорил об отпуске, Марго не сомневалась: он должен ехать один. Он давно мечтал об этом походе, Алтай – очень красивые места, это его первый четырехтысячник, надо ехать. А она свое наверстает, когда-нибудь.

В середине июня Глеб уехал. Женя сдавала сессию, ночевала в общежитии, и Марго перебралась к матери. Терпеливо выслушивала рассуждения о том, что мужика нельзя отпускать одного, а семья без детей – не семья, варила обеды, мыла полы, ходила на работу. По Глебу она совсем не скучала, и это было неправильно, но поделать с этим она ничего не могла. Думала она большей частью об истории с родителями, которую аккуратно, хронологически, только известные имена, события и даты, записала в специально купленную общую тетрадь. Думала о том, что надо бы вернуть коробку Марии Тихоновне и поговорить с Игорем; о том, что надо съездить в Белоруссию; о том, что новый цикл рассказов продвигается плохо, а новая повесть заброшена и дальше первой главы так и не сдвинулась, – о чем угодно, только не о Глебе. Спала она плохо, полночи ворочалась, прислушиваясь к материному дыханию, стараясь не пропустить момент, когда мать посреди ночи отправится в туалет. По ночам мать ходила намного хуже, уже падала дважды, один раз очень сильно ударилась, правый бок распух, пришлось везти ее на рентген. Марго купила колокольчик, велела матери звонить, когда потребуется встать, но мать жалела ее, не звонила, и приходилось спать вполуха и вполглаза. Через три дня после Глебова отъезда мать не встала ночью. Марго сквозь сон удивилась, долго выбиралась из дремоты, наконец выбралась, встала, подошла к матери – мать не дышала, но была еще теплая. Марго вызвала скорую, попробовала сделать матери искусственное дыхание, как учили на курсах в университете, понимая между вдохами и выдохами, что все напрасно, бесполезно, и не имея мужества остановиться. Приехала скорая, врач, пожилой толстый дядечка, взял ее за руку и отодрал от матери. Потом он долго объяснял ей, что надо делать, Марго согласно кивала, ничего не понимая и не запоминая.

– Есть кто-нибудь еще, кто бы мог этим заняться? – спросил он.

– Нет, – сказала Марго, – никого больше нет.

Утром она позвонила Ленке. Приехал Серега и как-то быстро, ловко все уладил. До Глеба дозвониться не удалось, он уже ушел на маршрут.

Провожали мать всего десять человек: Марго с Женей Гохберг, Ленка с Серегой, соседка сверху, материна подружка тетя Галя, заведующая из детсада Александра Николаевна и три воспитательницы. Было странно и грустно думать, что, прожив достаточно долгую – почти шестьдесят лет – жизнь, мать была небезразлична только десяти людям на всем белом свете.

После похорон пошли домой, где хозяйничала Ленкина мать, расставляла на столе тарелки с кутьей и блинами, графины с компотом. Заведующая встала, начала рассказывать, каким хорошим человеком была мать, но говорила вяло, пустыми казенными фразами, никого не задевая. Выпили за упокой души, заведующая села, и самая пожилая, старше матери, воспитательница вдруг сказала негромко:

– Как жалко Тонечку, так жалко, она такая была жизнью удивленная, так ей жить нравилось.

Марго зажмурилась, прижала ко рту кулак. Нельзя была сказать о матери лучше и точней, но за шумом застольных разговоров никто этих слов не расслышал, а через полчаса говорили уже совсем о другом, Ленка с Серегой о детях, Ленкина мать с тетей Галей и соседкой – о каких-то рецептах, воспитательницы – о проверке из роно. Время от времени кто-нибудь спохватывался и принимал серьезный печальный вид, его собеседники тоже замолкали ненадолго, но матери не было за этим столом, это Марго чувствовала с абсолютной ясностью.

Посидев пару часов, гости ушли. Остались Марго и Женя. Вдвоем они убрали в холодильник остатки еды, перемыли посуду, подмели пол.

– Если можно, я до сессии останусь, после сессии съеду, – попросила Женя.

– Зачем? – удивилась Марго.

– Но как бы я вам больше не нужна…

– Матери было бы очень приятно, если бы ты осталась. Она любила тебя.

Женя пробормотала «спасибо», быстро, почти незаметно вытерла кулаком слезы.

Ночью, лежа без сна, она вдруг осознала ясно и четко: матери нет, нигде нет и никогда больше не будет. Вскочила, заметалась по квартире, собирая вещи, но не было ни рюкзака – его взял Глеб, ни чемодана, что хранился у матери. Она села на пол возле окна и так и просидела до утра, тупо глядя, как медленно, постепенно рассеивается тьма. Когда рассвело, схватила телефон, позвонила Люське, предупредила, что берет отпуск на неделю за свой счет. Люська начала недовольно: «Я так не могу работать…», осеклась, сказала нехотя: «Ладно, хорошо». Потом Марго позвонила Жене, предупредила, что скоро придет за чемоданом. Заодно надо было забрать голубую шкатулку и прочие бумаги – больше тянуть было нельзя, надо было поговорить с Игорем и вернуть все Марии Тихоновне. В семь утра она уже стояла у материного подъезда. На звонок никто не ответил, она открыла дверь своим ключом, вошла. Жени дома не было. Марго пожала плечами, прошла на кухню, потрогала чайник – теплый. Достав с антресолей чемодан и обтерев его носовым платком, она сложила в чемодан шкатулку и бумаги и решила Женю не дожидаться, а написать ей записку. Вернувшись в свою комнатушку, она взяла лежащую на столе тетрадь, собираясь выдрать из нее листок. Тетрадь была вся исписана непонятными странными буквами, напоминавшими рыболовные крючки. Слова шли в столбик, возле каждого в квадратных скобках по всем правилам филологической науки шла транскрипция. Марго попыталась вспомнить, на каких языках специализируется Женя, вроде бы на романских, а эти крючки явно похожи на что-то восточное, персидское, арабское. Наверно, семинар какой-то или факультативный курс. Она совсем было собралась положить тетрадь на стол, но услышала, как открывается входная дверь. В комнату влетела Женя, в руке у нее была авоська с батоном.

– Я за булкой… свежей… к чаю, – пытаясь отдышаться, начала она и вдруг замолчала, заметив в руках у Марго тетрадку. Лицо ее пошло некрасивыми бурыми пятнами. Марго хотела извиниться, но Женя молчала, и было неловко нарушать это напряженное непонятное молчание. В тетрадке не было ничего личного, только слова в столбик, обычные простые слова: стул, стол, девочка, мальчик, и Женино замешательство было совершенно непонятно, разве что личное было на других страницах.

– Я просто хотела вырвать листок, оставить тебе записку, я не читала, – наконец объяснила Марго.

– Только пожалуйста, пожалуйста, не говорите маме, – попросила Женя.

Марго уже хотела спросить о чем, но взгляд упал на тетрадку, на первое слово в самом верху столбика, на его латинскую транскрипцию «shalom». Четыре года назад, когда все обнаружилось, она отправилась в городскую библиотеку, почитать что-нибудь о еврейском мире, чьей частью так неожиданно оказалась. Библиотекарша предложила ей увесистый коричневый томик с серебряной надписью по корешку «Шолом-Алейхем». Томик она не осилила, слишком много непонятного было в этих рассказах, и смешными они ей не показались, хотя библиотекарша уверяла, что это очень смешная книга. Но предисловие прочитала внимательно и слово «Шалом» запомнила.

– Я имею право знать свой родной язык, – после долгой паузы сказала с вызовом пришедшая в себя Женя.

– Да, конечно, – рассеянно подтвердила Марго.

Это было открытие, и оно поразило ее. Та жизнь, которую она искала, о которой расспрашивала Нонну Семеновну, в которую пыталась проникнуть, чтобы понять, шла где-то совсем рядом, а она и не подозревала и попытки свои давным-давно забросила.

– У тебя есть учитель? – спросила она.

– Зачем вам это знать?

– Я отвечаю за тебя перед твоей мамой.

– Абсолютно нет. Мне двадцать лет, мне не нужна ничья опека, – отрезала Женя, разворачиваясь к двери.

– Подожди, – попросила Марго. – Ты ведь все равно собиралась пить со мной чай. Давай попьем чаю.

– Рассчитываете выудить из меня информацию?

– Нет, хочу рассказать тебе одну очень длинную и довольно печальную историю.