Во вторник вечером, перед отъездом, она заехала к матери попрощаться. Домой шла пешком и, проходя мимо старых домов, подумала, что надо бы зайти к Липкиным, узнать, как у них дела. Время от времени она звонила Нонне Семеновне, но говорить было не о чем, не книги же обсуждать по телефону. Глянув на часы, она свернула во двор, вошла в старый подъезд, прошла длинным темным коридором, постучала в последнюю дверь. Ей долго не открывали, хотя в комнате явно кто-то был, слышны были шаги, звук льющейся воды, долго затухающий металлический звон. Марго уже собралась уходить, когда дверь открылась, и Нонна Семеновна, растрепанная, всклокоченная, в клеенчатом фартуке поверх халата, посмотрела на Марго странно-раздраженным взглядом, словно Марго мешала ей разглядеть что-то важное в коридоре.

Марго невольно отступила на шаг, Липкина вздрогнула, сказала хрипло:

– У мамы был инсульт месяц назад.

– Я… я не знала. Как она?

– Лежит, – с непонятной, то ли злой, то ли иронической интонацией сказала Нонна Семеновна.

– Я могу помочь?

– Вы же не Бог.

– Тогда я пойду, – растерянно сказала Марго.

– Подождите, у меня для вас есть письмо.

Она отступила в комнату, закрыв за собой дверь, через пару секунд вернулась, держа в руках длинный белый конверт.

Марго взяла письмо, но спасибо сказать не успела, Липкина буркнула «до свиданья» и захлопнула дверь.

Марго вышла на улицу, подошла к ближайшему фонарю. «Бородиной М.А.» было выведено тонкой фигурной вязью ровно в центре конверта. Она не стала расклеивать конверт, просто надорвала сбоку, вытащила плотный белый лист, исписанный той же мелкой вязью.

Уважаемая Маргарита Алексеевна!

Месяц назад я вышел на пенсию. Перебирая напоследок все недоделанное и незавершенное за 52 года профессиональной деятельности, я вспомнил о вас.

Два года назад ваша решительность произвела на меня впечатление. Когда-то я и сам был таким же молодым и бесстрашным. Впрочем, это неважно. К делу.

Если вы помните, тогда я сказал вам, что фамилия Марцинкевич мне не знакома. Это не совсем точно. Дело в том, что через девять лет после гибели ваших родителей в Корачеве случился крайне неприятный казус: застрелился молодой офицер-гэбист, свежий выпускник училища. Случай был очень громкий, замять полностью не получилось. Не знаю, кто был источником слухов, но слухов было великое множество, и самый настойчивый был такой: парень застрелился, узнав, что его отец служил полицаем и принимал участие в расстрелах советских граждан. Отца вроде бы опознал кто-то из его жертв, его посадили, но не расстреляли, чтобы скандал не дошел до Москвы. Что было дальше и насколько слухи соответствовали истине – сказать не могу. Фамилия парня, как вы, наверно, уже поняли, была Марцинкевич.

Таковы факты. О догадках своих умолчу, тем более что у вас на плечах тоже имеется неплохая голова и вы вполне можете делать собственные догадки. Наверняка уже делаете, судя по тому, что тогда вы задали мне этот вопрос.

Вот и все, что я хотел сказать. Одно из преимуществ старости – начинаешь меньше думать о земном и больше о вечном. Начинаешь искупать грехи. Свою вину перед вами я искупаю этим письмом.

С уважением, Розенштейн Григорий Лазаревич.

P. S. Ни адреса вашего, ни телефона я не знаю, так что письмо вам передаст Ребекка.

Марго дочитала, сложила лист пополам, и еще раз пополам, и еще, пока он не стал меньше спичечного коробка. Тогда она снова расправила его, вложила в конверт, постояла немного, прислонившись к фонарному столбу. Мимо прошла пожилая пара, поглядела на нее с недоумением. «Надо же, такая прилично одетая, а на ногах еле стоит», – сказала женщина мужу. Марго собралась, оторвалась от столба и побрела домой.

Предновогодняя Москва шумела ярмарками, пахла мандаринами и елками. Люська составила список издательств и журналов, в которые надо зайти, и Марго послушно обошла их всех, оставляя рукописи, а в издательствах – еще и изданную в Минске книжку. Что-то изменилось то ли в редакциях, то ли в ней самой – она была намного спокойней, чем в свой первый визит два года назад, и редакторы смотрели на нее по-другому, а двое даже вспомнили, спросили, не она ли автор «На холме и под холмом», а когда Марго подтвердила, что она, оба переложили ее рукопись в другую, гораздо менее пухлую стопочку. Поэтому она не сильно удивилась, когда на пятый день спозаранку в гостиничном номере зазвонил телефон. Глеб, уверенный, что ищут его, потянулся поверх Марго, снял трубку, послушал, сказал удивленно: «Это тебя».

Марго набросила халат, села на пол возле тумбочки с телефоном. Звонили из большого издательства, предлагали встретиться, поговорить, и она отчаянно пожалела, что рядом нет Люськи – Люська бы знала и что надеть, и что сказать, и чего просить. Проводив Глеба, она еще раз перечитала выданные Люськой в дорогу два листка с указаниями, выбрала самое любимое свое югославское шерстяное платье, кирпичного цвета с темными полосками по подолу. До встречи оставалось еще три часа, но на дорогу уйдет не меньше часа, да и сидеть в гостинице не хотелось, она оделась и отправилась к метро.

– Так-так-так. Маргарита Алексеевна Бородина, если я не ошибаюсь, – сказал, потирая руки, полный, брыластый пожилой мужчина. – «На холме и под холмом». Верно?

– Да.

– Что ж, прекрасно, прекрасно. Книгу вашу прочел, очень понравилась, очень. Очень достоверно, на удивление достоверно. Помнится, вы говорили в интервью, что основано на воспоминаниях. Дальней родственницы, если не ошибаюсь.

– Да, – пробормотала Марго, не поднимая глаз.

– И вы ездили в Белоруссию собирать материал?

Марго кивнула. С каждой минутой, с каждым новым его словом, с каждым одобрительным кивком ей становилось все муторнее и тяжелее на душе. Девочка в матроске все чаще снилась ей по ночам, а сейчас смотрела на нее неодобрительно из угла кабинета.

– Прекрасно, прекрасно. Я думаю, вы догадываетесь, для чего я вас пригласил. Мы решили издать вашу книгу, да-да издать. Бóльшим тиражом, в лучшем оформлении. Вам надо будет поработать с редактором, но, я думаю, немного, немного. Условия стандартные для молодых авторов, не членов СП. Вы ведь не член СП, это ваша первая книга?

– Первая изданная, – откашлявшись, хрипло сказала Марго. – У меня есть еще сборник рассказов и повесть, я посылала их в журналы, в «Юность», в «Знамя», в «Урал», но их не напечатали. В издательства тоже посылала, но…

– Что ж, каждый из нас проходил этот путь, – перебил он и улыбнулся покровительственно. – Вы прошли его достаточно быстро, достаточно быстро. Сколько вам лет, если можно спросить?

– Двадцать семь. Исполнилось позавчера.

– О! Поздравляю, поздравляю. Двадцать семь лет, и уже книга во всесоюзном издательстве. Неплохо, неплохо. Значит, так, Маргарита Алексеевна, вы сейчас отправляетесь к секретарю моему, и она вам все ваши действия подробно объяснит, все объяснит. Кстати, вы не москвичка?

– Нет. Я специально приехала, чтобы…

– Походить по издательствам, – подхватил он. – Понимаю, понимаю. А что вы сейчас, еще что-нибудь пишете?

– Я пишу продолжение, – сказала Марго. – То есть не совсем продолжение, потому что… В общем, там же есть еще младшая пара, которая выжила, Лилька – Семка, вот я пишу о них. После войны.

– После войны, – задумчиво повторил он. – Что ж, в добрый путь, так сказать, в добрый путь. Как допишете, присылайте, привозите, приносите. Почитаем, почитаем.

Он встал, Марго тоже поднялась, пожала протянутую руку, вышла из кабинета, послушно остановилась у секретарского стола. Секретарша, пожилая женщина в строгом костюме, похожая одновременно на Крупскую и на артистку Белохвостикову, начала ей что-то объяснять, но остановилась, спросила:

– Вы меня слушаете?

– Извините, – сказала Марго. – Задумалась, извините. Я вас слушаю.

– Представляешь, наш проект приняли! – крикнул Глеб с порога. – Приняли. Под него создают лабораторию, скорее всего, я буду завлабом.

– Поздравляю. И как будет называться эта твоя лаборатория?

– Метрологической интерферометрии, наверно. А что?

– Красивое название, метрологическая интерферометрия, – медленно, нараспев сказала Марго. – Когда ты наконец допридумываешь свой прибор, он будет называться интерферометр Судакова, да?

– Вряд ли, – усмехнулся он. – Мы же не на гнилом Западе, у нас все общее. Он будет называться интерферометр ОИ 10.4–Н. Или что-то в этом роде. Или ИАН.

– Почему ИАН?

– Интерферометр академика Новикова, – сказал он, улыбаясь. Марго глянула внимательней, он бросил торопливо:

– Шучу, шучу. А у тебя как дела, тебе что сказали?

– Хотят переиздать книжку в Москве.

– Какую?

– Все ту же, «На холме и под холмом».

– А новую?

– Сказали: присылайте, почитаем.

– Но это же все равно хорошо, – неуверенно заметил он.

– Хорошо, – согласилась Марго, – очень хорошо.

– Но ты почему-то не рада.

– Я рада, Горбушка, я очень рада. Я так рада, что даже радоваться не могу, понимаешь.

– Тогда мы идем в театр.

– В какой театр?

– На Таганке.

– Врешь!

– Не вру, я купил билеты с рук. У спекулянта. На «Мастера и Маргариту».

Марго вскочила, бросилась к нему, повисла у него на шее.

– Собирайся, – велел он, снимая рубашку. – У нас всего два часа, а нам дотуда пилить и пилить.

– Очень дорогие? – натягивая югославское платье, спросила Марго.

– Зарплаты завлаба хватит, – сказал он, застегивая свежую рубашку, и засмеялся. – Имеем право, у нас столько поводов. Во-первых, приняли мой проект, во-вторых, приняли твою книгу. В-третьих, у нас сегодня юбилей.

– Какой юбилей?

– Пятьсот дней совместной жизни, – сказал он. – Какой галстук к этой рубашке?

– Когда это ты высчитал? – спросила Марго, завязывая ему галстук.

– А я каждый день считаю, – серьезно сказал он. – Каждый день просыпаюсь и думаю: 495-й счастливый день, 496-й.

Он не улыбался, и Марго так и не поняла, шутит он или говорит всерьез.

После спектакля долго шли пешком. Город готовился к Новому году, от фонаря к фонарю тянулись цепи разноцветных лампочек, на площади перед гостиницей стояла высокая елка, увешанная огромными плоскими фанерными игрушками. От елки разбегались во все стороны золотые нити гирлянд, словно над ней распростерлась огромная, черная с золотом мантия.

– Ты уже целый час молчишь, – сказал Глеб. – Тебе не понравилось?

Марго дернула плечом. Ей требовалось время, и чем сильнее было впечатление, тем больше времени, чтобы привести в порядок внутренний мир, разворошенный пьесой или фильмом, чтобы разобраться в тонкой паутине душевных движений, легко рвущейся от любого громкого слова или резкого вопроса. Борька понимал это, он сам был таким, сколько раз они возвращались вместе и молчали всю дорогу, и только у самого ее дома он вдруг говорил: «Зря он это сделал» или «Она могла и простить», и Марго согласно кивала – зря, могла. Тогда ей казалось обычным это безмолвное понимание.

Ночью, когда Глеб наконец угомонился и уснул, она выбралась из постели, села на широкий подоконник, задернула за собой занавеску, прижалась щекой к холодному стеклу. Мастер заплатил безумием за право говорить то, что думает. Чем готова заплатить она? Собой? Но себя нет. Есть человек, живущий под чужим именем за счет чужой славы в чужом доме. Она даже не пытается вернуть себе свое имя, или отдать славу той, которой положено, или сделать чужой дом своим. Два с лишним года, с того несчастного – каким он тогда казался счастливым! – дня, когда она открыла письмо из областного издательства и прочитала «просим Вас связаться с редакцией для обсуждения деталей договора», – ее жизнь летела, улетала в какую-то странную сторону, и она словно не жила, а наблюдала за этим стремительным полетом сбоку, с обочины, боясь и не умея его остановить. Она не Мастер, у нее нет ни сил, ни желания со всем сразу покончить. «Боги, боги мои! Что же нужно было этой женщине?!» – вспомнила она и усмехнулась. Раньше таких всплывающих утопленников она заливала вином, но с Глебом этого было нельзя, он непременно начнет допытываться, что случилось и как он может помочь, и ничем, кроме еще большего раздражения, это не кончится.

– С жиру ты бесишься, подруга, – сказала ей как-то Ленка. – Тебя бы в операционную, и чтобы операция часов на шесть – сразу все страдания исчезнут.

– Врачам хорошо, – вздохнула Марго. – У них нет вопроса, для чего они живут.

– Ну да, я живу исключительно для того, чтобы вывихи вправлять и чирьи вскрывать, – засмеялась Ленка.

– У тебя есть Костя.

– Так заведи, – хмыкнула Ленка, и Марго не нашлась что ответить.

За окном пронеслась скорая помощь, красной стрелой разрезая темноту. Марго спрыгнула с подоконника, посмотрела на спящего Глеба. Он лежал на боку, по-детски свернувшись калачиком. Она нырнула под одеяло, обняла его, прижалась к теплой широкой спине. Не просыпаясь, он накрыл ее руку своей, и она подумала, что, может быть, это тоже счастье, только другое, и ей надо просто привыкнуть.