– Тебя тут мальчик один искал, – вспомнила мать. – Сказал – ученик бывший. Сдается мне, он уж заходил как-то, худой такой, симпатичный. Мне, говорит, срочно надо. Телефон оставил.

Марго взяла обрывок тетрадного листа с наскоро нацарапанным телефоном. Ни имени, ни фамилии в записке не было, только номер, две буквы ИК и число, 325.

Калюжный. Два года она не могла решиться поговорить с ним. А теперь он объявился сам, и это значит – судьба. Она набрала номер, попросила позвать Игоря Калюжного, третий курс мехмата, комната 325. Услышав в трубке тяжелое дыхание бежавшего человека, сказала:

– Это я, Игорь, Маргарита Алексеевна. Ты просил меня позвонить.

– Нам необходимо встретиться, – резко и четко произнес он. – Через полчаса я буду в сквере.

Ни возразить, ни просто ответить она не успела – он бросил трубку. Полчаса она слушала, не слыша, материны новости и гадала, что же такое случилось. Потом отправилась в сквер, смела снег со знакомой лавочки, села и тут же увидела бежавшего Игоря. Говорить он начал еще издали, еще на бегу, задыхаясь и заикаясь, выплескивая из себя слова, как будто именно слова мешали ему дышать.

– Я прочел вашу книжку. Этот Брыков, полицай, я знаю, с кого вы его списали, я только не понимаю, как вы узнали, откуда.

– Узнала что? – сжимая кулаки в карманах так сильно, что даже сквозь перчатки ногти впивались в ладонь, спросила Марго.

– Что мой дед был полицай.

– Почему ты думаешь, что Брыков списан с твоего деда?

– Я не думаю, я знаю. Из-за шрама. Шрам у него точно такой был. На локте, на сгибе, полукруглый такой, как от укуса. Точь-в-точь как вы описали. Всегда знал, что он плохой человек, что он немцам служил. Они только думали, что не знал. Бабушка к матери приходила, когда мне восемь лет было, в ногах валялась, меня хотела увидеть, а мать не пустила. Она подарок принесла, пистолет с пистонами, а мать не взяла. Они на кухне закрылись, а я подслушивал. Очень пистолет хотел. Она матери говорит, я без сына осталась, а ты еще и без внука хочешь меня оставить, а мать говорит: не хочу с вашей породой дела иметь. Вот. Она много раз приходила, все без толку. А вы, вы откуда узнали?

– Я писала свою книгу по дневнику человека, жившего в то время, – медленно, тщательно выбирая каждое слово, произнесла Марго. – И я провела много времени в архивах. Людей, служивших немцам, было не так уж и мало, по самым разным мотивам. А людей со шрамом от укуса и того больше. Возможно, это просто общее сходство. Знаешь, как в фильмах пишут – всякое сходство случайно.

Он упрямо мотнул головой:

– Нет, я точно знаю. Я шрам помню. Точно такой.

– У человека, ставшего прообразом Брыкова, была фамилия Бабарыко, – сказала Марго и замерла.

Он коротко не то вздохнул, не то всхлипнул, помолчал, выдохнул облегченно:

– Тогда это не он.

– А как фамилия твоего деда?

– Марцинкевич.

– Ну вот видишь, – презирая себя, сказала Марго, – значит, не он. У каждой семьи есть свой скелет в шкафу, Игорь, но прошлое уже прошло, оно не должно душить настоящее. Нельзя позволять этим скелетам обрастать плотью. У меня тоже…

– У вас тоже?!

– У меня совсем другая тайна, Игорь, но и с ней жить непросто.

Он замолчал, задумался, заходил маятником вдоль скамейки. Пошел снег, сидеть стало совсем холодно, да и поздно было уже, Глеб уже едет домой.

– Мне пора, Игорь, – сказала она. – Проводи меня до трамвая.

– Я был в вас влюблен в десятом классе, – резко остановившись, произнес он.

– Я знаю, – улыбнулась Марго, – это обычная история, в молодых учительниц всегда кто-нибудь влюбляется.

– Я не так. Я думал, что через несколько лет… Только теперь уже невозможно, когда вы все знаете.

– Ты прав, невозможно, – мягко сказала Марго. – Во-первых, я замужем…

– Во-вторых, я вам неинтересен. Зачем вам такой…

– Какой? – резко перебила Марго. – Какой? Чем ты плох, Игорь? Тем, что в труднейших обстоятельствах смог выстроить свою жизнь так, как хотел?

– Так значит, – с надеждой начал он, и снова Марго перебила:

– Есть человек, которого я люблю. И в твоей жизни обязательно появится такой человек, и это не я, поверь мне, это не я.

– Когда вы нас учили, у вас никого не было, – упрямо возразил он.

– Когда я вас учила, у меня… – начала Марго и осеклась.

Он смотрел на нее, не отрываясь, и она спросила быстро:

– Скажи, ты знаешь, как Лена Яновская поживает? Она вроде была влюблена в тебя в школе.

Он пожал плечами, помолчал и вдруг сказал, глядя в сторону:

– Бабушка эта отцовская вроде еще жива. Я после вашей книжки начал материны бумаги разбирать, там ее писем полно. Она матери каждую неделю почти писала, а мать не открывала даже. Но не выкидывала, хранила. Странно, правда?

– Ты с ней виделся? – откашлявшись и не глядя на него, спросила Марго.

– Нет.

– Почему?

– Не хочу.

– Мы можем вместе сходить. Или, хочешь, я одна схожу к ней? – поражаясь собственному лицемерию, спросила Марго. – А потом все тебе расскажу.

– Зачем вам?

– Собираю материал. Для новой книги.

– Сходите, – пожав плечами, сказал он. – Я не пойду. Мне нельзя.

– Почему?

– Мать нельзя предавать. Она же не хотела. Но вы сходите, если вам для книги. Я адрес помню, она в Заозерниках живет, улица Товарная, дом 33. Мария Тихоновна ее зовут. Якименко Мария Тихоновна.

– Я схожу, – пообещала Марго, – схожу и все тебе расскажу, если захочешь.

Он фыркнул, попрощался и ушел. Пока виден был его узкий длинный силуэт, Марго смотрела ему вслед, понимая, что ничего она ему не расскажет: пожалеет, да и смелости не хватит.

В Заозерники, любимое место корачевских лыжников, надо было почти час тащиться на электричке, и она решила позвать Глеба. Зайдут к бабке, послушают, а потом покатаются. Но когда Глеб обрадовался и побежал в подвал за лыжами, Марго пожалела о приглашении. Вряд ли бабка захочет откровенничать с двумя молодыми веселыми спортсменами, лучше было приехать одной, и не в лыжном костюме, а в чем-нибудь серьезном, официальном, на таких бабушек это действует, с детства она замечала это в матери. Отменять было неловко, она попыталась отговориться ленью и холодом. Ничего не вышло, и в воскресенье в синем олимпийском костюме, в тяжелых лыжных ботинках, в вязаной шапке с помпоном Марго стояла на перроне и ждала, пока Глеб купит билеты. Глеб, в собственноручно сшитых непромокаемых штанах из болоньи и в самопальном же пуховике, простроченном белыми нитками по ярко-красному фону (в их первом совместном походе он рассказал ей, что на пуховик ушло три подушки и три больших флага) был очень заметен среди сине-серой толпы, и она снова подумала, что такой веселый, сильный, умелый, любящий спутник – это, наверное, счастье, но счастья не ощутила.

Лыжи пришлось надеть уже на станции. После вчерашнего снегопада дорога к поселку была завалена, и от главной поселковой улицы со скучным названием Товарная остался узкий тесный проход между сугробами. Проехав вдоль Товарной туда и обратно и не обнаружив номера ни на одном из серых низких бревенчатых домов, они остановились в растерянности. Подумав, Марго сняла лыжи и вошла в ближайшую калитку. Путь от калитки к дому был расчищен, над избой курился дымок – там жили. Она постучала в дверь, сначала тихо, осторожно, потом громче. Дверь открыла пожилая женщина в низко, по самые брови повязанном цветастом платке. Руки у нее были испачканы чем-то белым, и выглядела она недовольно.

– Здравствуйте. Не подскажете, в каком доме живет Мария Тихоновна Якименко? – спросила Марго.

– Нет таких, – сказала женщина и потянула на себя дверь, но Марго быстро вставила ногу в дверной проход, попросила:

– Пожалуйста. Мне очень нужно ее найти. Мария Тихоновна. Ей лет шестьдесят пять – семьдесят, она живет одна, скорее всего.

– Ногу убери, – сказала женщина.

Марго убрала ногу, и женщина захлопнула дверь.

На улице Глеб беседовал с невысоким кряжистым мужиком в дырявом ватнике. Мужик что-то оживленно объяснял, показывал пальцем вдаль, Глеб согласно кивал, и Марго решила выждать, не портить разговора. Мужик оказался болтливым, и минут через пять, чувствуя, что замерзает, она сдалась, вышла из калитки, подошла к Глебу.

– Так как насчет этого-того?

– Времени нет. Но свою долю внесу, – сказал Глеб, доставая из кармана кошелек и протягивая мужику рубль. – Может, попозже подойду.

Мужик одобрительно крякнул, снова показал в конец улицы:

– Во-он тот дом, перед березой, третий с краю будет. Понял ты, да? Там скворечник еще. Если что, я на станции буду, в буфете.

Марго вздохнула, он развернулся, глянул на нее, отрезал:

– А ты не пялься. Чего пялишься? Я как писатель Стендаль, слыхала про такого? Пью белое по-черному.

– У Стендаля было «Красное и черное», – машинально поправила Марго.

– На то он и немец. А русскому человеку белое лучше пойдет.

Он захохотал и зашкандыбал в сторону станции.

В доме со скворечником их встретила огромная мохнатая собака. Она не кидалась и даже не лаяла, но, стоило им сделать шаг к калитке, принималась рычать так угрожающе, что Марго невольно делала шаг назад.

– Бутерброд ей скормить? – предложил Глеб. – С колбасой.

– Не поможет, – сказала Марго. – Съест и не пропустит. Лучше хозяев вызвать.

Она стукнула лыжной палкой по калитке, собака разразилась громким лаем, но за калитку не выбежала. Марго стукнула еще раз. Невысокая плотная женщина в полуваленках, в накинутом поверх фланелевого халата пуховом платке вышла на крыльцо, цыкнула на собаку и вопросительно посмотрела на Марго.

– Вы – Якименко Мария Тихоновна?

– Ну я, – не слишком дружелюбно, но и без особой враждебности отозвалась женщина. На деревенскую бабку она была совсем не похожа, скорее на водителя трамвая или кассиршу в кинотеатре.

Марго глянула мельком на Глеба, он сказал: «Ну, вы тут потолкуйте, а я пока до станции сбегаю», – сильно оттолкнулся палками и заскользил вдоль улицы.

– Хорошо идет, – одобрительно сказала женщина. – Твой мужик?

– Мой. Мне с вами поговорить нужно.

– Проходи.

Марго нерешительно глянула на собаку, лежавшую на крыльце, женщина усмехнулась:

– Не боись, он только с виду грозный. Лежать, Черныш.

В избе было тепло и чисто, так чисто, что Марго стало неловко за свои ботинки, с которых тут же натекла лужица на вязаный самодельный половичок.

Женщина поставила на печку чайник, открыла заслонку, долго шуровала кочергой, потом села на старый скрипучий стул, спросила:

– Об чем говорить будем?

– Я – бывшая учительница Игоря, – сказала Марго.

– Какого еще Игоря? – спросила женщина, и руки ее, свободно лежавшие на коленях, сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки.

– Вашего внука, – пристально глядя на женщину, объяснила Марго. – Он попросил меня поговорить с вами. Он хочет во всем разобраться.

– В чем во всем? – по-прежнему сильно сжимая руки, спросила женщина. – Что было, то прошло и быльем поросло. Ни к чему ворошить.

– Если уж он начал копать, рано или поздно он все равно докопается до правды, – сказала Марго. – Будет лучше, если он узнает ее от вас, чем от чужих людей.

Женщина не ответила. Она сидела спиной к окну и в тусклом зимнем свете, с трудом сочившемся сквозь просветы в морозных узорах на стекле, неподвижное лицо ее казалось мертвым, покрытым белой гипсовой маской. Чайник подпрыгнул на плите, женщина встала, взяла его, поставила на широкий плоский деревянный круг, лежавший в центре стола, достала из буфета чашки и блюдца – все это молча, не глядя на Марго. Марго тоже молчала, без особой надежды, скорее на всякий случай.

– Докопается он до правды, как же, – сказала вдруг женщина. – Я вон и тогда не докопалась, а теперь уж подавно.

– У меня есть связи в архивах, – осторожно заметила Марго. – Если бы я знала, что искать…

– Вам-то зачем?

– Мы с Игорем остались друзьями после школы. Он… вы же знаете, он живет с отчимом, не очень с ним ладит, и…

– Вы ему вроде мамаши, что ли? – усмехнулась женщина. – Молода еще ему мамкой быть.

Марго промолчала. Женщина подошла к печке, сняла с полки жестяную банку, сыпанула в чайник заварки, залила кипятком. «Пряники», – вспомнила Марго. Специально купленные вчера пряники остались у Глеба в рюкзаке.

– Говоришь, с отчимом еще живет?

– Сейчас он живет в институтском общежитии. Учится в технологическом институте, на третьем курсе.

– В институте, – повторила удивленно женщина. – Надо же.

– Он очень умный.

– Значит, в отца пошел, в Толика моего.

Она встала, подошла к окну и долго переставляла на подоконнике какие-то банки, потом спросила, не поворачиваясь:

– Что ж он сам не приехал, Игорь?

– Ему очень трудно.

– Ишь ты, трудно. Ему, стало быть, спросить трудно, а как мне рассказывать, так легко, да?

– Вы опытный, много повидавший человек, – примирительно сказала Марго. – А он еще мальчик, конечно, ему труднее, чем вам.

– Да что он знать-то хочет?

– О своем отце и деде.

– О деде, – повторила женщина, поворачиваясь к Марго. – Гад его дед был, гад распоследний, больше и сказать нечего.

– Как же вы оказались вместе?

– Как да как. Дура была, молодая, глупая. Жених у меня был, по пьянке под паровоз попал, помер. Ну, одна осталась. В двадцать одна, в двадцать пять одна, не больно-то я раскрасавица, чтобы ко мне мужики липли. А тут этот подвернулся. На завод приехал, вроде учился он там, станки какие-то разбирал. На танцах подкатился, вежливый такой, ухаживал. Три месяца он тут у нас кантовался. А через три месяца он обратно, а я с пузом. Так Толик мой и родился. В тридцать девятом годе. А этот, как уехал, так ни слуху, ни духу. Да уж я и не ждала, я уж раскусила его, что он за фрукт такой.

А после войны объявился. Ночью в дверь стучит. Мы тогда с Толиком вдвоем жили, маманя померла уже. Я испугалась, а он: пусти, мол, свои. Я бы и не признала его, да у него рожа больно приметная.

Вот, говорит, узнал, что сын у меня есть. Хочу семью, чтоб как у людей. Я не схотела сначала, так он к Толику подкатился. И на лыжах с ним, и коньки наточил, и качели ему смастерил во дворе, и ножик подарил. А Толик и рад. Пацан малый, глупый, опять же отец. Да и этот вроде как переменился. Даже имя у него другое стало, и фамилия другая. Говорил, мол, до войны чужим именем назвался, не хотел, чтоб искала его. А теперь все по-честному, говорит. Ну я и согласилась.

Пять лет жили как люди. На рыбалку с Толиком ходил, по дому если чего, крышу переложил. Я уж думала, и вправду война его вразумила. Да натуру-то не переломишь, сызнова кобелиться пошел. Мужиков мало было после войны, вот ему и разгул. Придет пьяный, напоют его там, рожа красная, глаза выпучит, орет, руками почем зря машет. Я раз с Толькой к соседям ушла, два ушла, потом пригрозила – на работу пойду жаловаться. Он и утих. Вот такая на него управа была. Как пугнешь «жаловаться пойду» – тут же стихает.

Вот он помер уже, а хорошего про него сказать – нет, не скажу, господи, прости меня, грешную. Какой уж есть, войной покалеченный. Это он мне сам сказал: ты, говорит, Марья, не сердись на меня, я войной покалеченный. А я что? Все ж таки мужик в доме, и денег зарабатывал, и Тольке при отце лучше.

Как припугнула я его, когда прибить меня хотел, так года три тихо сидел, а потом вдруг опять – по ночам шастает, с кем-то сговаривается. Он завхоз был в ГБ, в органах, значит. Я, грешным делом, сразу думала – ворует. Ну и что, доворовался, посадили. В пятьдесят седьмом годе посадили. Толик как раз в училище был, первый год. Я сижу, трясусь. Думаю, что ж ты, гад такой, натворил, сейчас пинут сына из училища. Не пинули, обошлось. Он такой отличник был, Толенька мой. Вот ты говоришь: докопаться. Вот и докопайся, расследовай, как это так: молодой парень, двадцать пять лет, училище кончил, отличник подготовки, на службе хвалят – как это, что он по нечаянности себя стрельнул. Не верю я им, вовсе не верю. Так им и сказала тогда.

– И что?

– Что? Ничего. Сказали, несчастный случай. Какой случай, почему? У него и пистолету не было, не положено. И я тебе еще чего скажу. За что гаду этому пожизненно дали? За то, что украл, на всю жизнь не посодят.

– Может, потому что в органах, – нейтрально заметила Марго.

– Может быть…

– А у вас остались какие-нибудь бумаги после мужа, после сына?

– Ишь какая, – усмехнулась женщина. – Пришла, сказала – от Игоря, и сразу бумаги ей подавай.

Марго молча достала из-за пазухи фотографию: 9 «Б» после субботника, на школьном крыльце. Калюжный, как всегда, в последнем ряду наособицу, а она, Марго, в центре, молодая, веселая, ничего еще не знающая. Женщина взяла фотографию, достала из пластмассового, синего в разводах футляра очки, долго рассматривала.

– Это в конце девятого класса, – сказала Марго.

– А девочка, девочка-то есть у него? – вдруг с жадным любопытством спросила женщина.

– В школе не было, сейчас не знаю.

– В отца пошел, – сказала женщина, – строгий. Толик вот мой, слава богу, не в отца, в меня, всякие шашни, это не по нему было. Как себе невесту высмотрел, так и все.

Марго улыбнулась и отхлебнула чая.

– Да что он найти хочет? – снова спросила женщина. – Дед в тюрьме помер, отец, видишь ты, несчастный случай. Что тут искать.

– Вы же не верите.

– Я, может, и не верю, а парню зачем жизнь ломать. Не нужно это ему.

Марго допила чай, встала из-за стола.

– Погоди, – сказала женщина. – У меня бумаг-то нет никаких, все тогда позабирали. Другое дам тебе, что он под полом прятал. Думал – не знаю, а я завсегда знала, лезть не хотела в дела его темные. Как арестовали его, я и перепрятала. Поди узнай, может, он такого натворил, что нас всех посодют. На другой день они с обыском пришли, да не нашли. Так они у меня в потайном месте и лежат. Отдам тебе, только уговор. Все, что разберешь, допрежь всего мне покажешь. А Игорю – только то, что я скажу.

– Согласна, – быстро ответила Марго.

– И еще. Скажешь ему, мол, хочу повидаться. Я уж немолодая, старая я. Пока вроде на здоровье не жалуюсь, а завтра – кто его знает. Один внук у меня, неужто не повидаюсь, прежде чем помру.

– Я передам.

Женщина встала, ушла в угол, к тумбочке, покрытой кружевной белой салфеткой, присела, засунула руку за тумбочку, долго возилась, чем-то скрипела и щелкала, а когда повернулась к Марго, в руках у нее была жестяная коробка с белой выпуклой надписью «С Новым 1956 годом!» на светлом голубом фоне. Под надписью был изображен утопающий в снегу Кремль.

– Смотри, все верни, – строго сказал женщина. – И коробку тоже верни, она мне памятная, мне ее Толик подарил.

Марго открыла коробку, посмотрела на лежащие внутри желтые от времени бумаги, спросила:

– А фотографий нет?

– Там вроде билет его профсоюзный. Я туда опосля сложила, они не взяли чего-то. А так-то нет, не любил он это дело, фотографироваться, прям страсть как не любил.

– Спасибо вам, – вставая, поблагодарила Марго.

– Не для тебя стараюсь. Как думаешь, придет ко мне Игорь?

– Я попытаюсь его уговорить.

– Попытаюсь, – грустно повторила женщина. – Эх, ты.