Во вторник в архиве она читала военно-исторический сборник.

Первая статья называлась «О в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем в Белоруссии в первые послевоенные годы». Читала Марго с трудом, продираясь сквозь помпезные пустые фразы, но бросать не хотела, потому что между призывами и лозунгами попадались интересные вещи. Временами ей казалось – автор статьи был многословен и пустословен сознательно, лозунги и призывы были декорациями, за ними он прятал то, что на самом деле хотел сказать: далеко не все жители Белоруссии, особенно Западной, были рады возвращению советской власти, не всем нравились колхозы, в лесах прятались многочисленные банды – дезертиры из Красной армии, отставшие от своих немцы, польские и белорусские националисты и просто бандиты, за три года оккупации привыкшие к убийству как к профессии.

В первой части рассказывалось, как ловили и уничтожали эти банды и как трудно было это делать в заболоченных лесах, как мало помогали жители редких уцелевших деревень, запуганные, ничего не понимающие, никому не верящие. В Западной Белоруссии за пять лет власть менялась четыре раза, писал автор, и живое сочувствие к несчастным людям пробивалось сквозь сухие правильные слова.

Во второй части, которую Марго читала особенно внимательно, приводились примеры. Примеров было много, отличались они только местом, датой и количеством убитых.

Такого-то числа в таком-то районе ликвидирована бандгруппа такой-то численности. Столько-то человек убиты, столько-то арестованы, столько-то смогли скрыться. Иногда отдельно упоминался главарь банды, с уточнением «сын кулака», или «сын ксендза», или просто «белополяк». Это было непонятно и странно, почему после трех лет фашистских зверств люди не встречали Красную армию цветами, как говорилось в школьном учебнике истории. Но времени было мало, и, записав вопрос в зеленую тетрадку, Марго продолжила читать. К обеду она дочитала. Фамилия Бабарыко ей не встретилась.

Вторая статья называлась «Враги мирной жизни. Суды над дезертирами, изменниками Родины и пособниками фашистов в освобожденном Белорусском Полесье (1944–1946 гг.)».

Но и в ней Марго не нашла ответ на вопрос, занимавший ее все больше и больше, ставший постепенно самым главным вопросом, на который необходимо было найти ответ до отъезда: куда делся Бабарыко? Куда он мог деться, если выжил? Бабарыко не упоминался и в этой статье, хотя фамилий в ней тоже было много. Изменников Родины статья делила на три категории: тех, кто успел уйти с немцами, тех, кто остался и был арестован НКВД, и тех, кому удалось скрыться.

Последних продолжали искать и иногда находили годы спустя. Все они прятались самым простым способом: добывали поддельные документы и уезжали как можно дальше от Белоруссии. Документы можно было купить или подделать. У врачей за взятки покупали документы умерших, в милиции – тоже за взятки – оформляли новый паспорт на придуманное имя. Подпольные типографии печатали официальные бланки с украденных клише. С новыми документами уходили подальше от властей, уезжали в другие республики или в глухие белорусские леса на лесоразработки. Особенно Марго понравилась история о том, как разные участки лесоразработок с помощью сложной системы сигналов сообщали друг другу о приходе частей НКВД с проверкой. Все лесорубы, не желающие встречаться с органами, тут же уходили в глухую чащу и сидели там пару дней, пережидая опасность.

Из читального зала она ушла перед закрытием, голодная и злая. Было ясно, что Бабарыко мог сбежать, мог начать новую жизнь и жить-поживать в полном довольстве до сегодняшнего дня. И было так же ясно, что если его до сих пор не нашло целое государство, то вряд ли это получится у Марго, неудачной учительницы, неудачной писательницы, человека без денег, без влиятельных знакомых и без умения нравиться людям.

На выходе она столкнулась с Гороховой, поблагодарила за помощь.

– Нашли что-нибудь?

– Нашла упоминание о Рихтере в партизанских воспоминаниях.

– Это же здорово! – обрадовалась Горохова.

– Здорово, – вяло согласилась Марго.

– Вы чем-то расстроены? – осторожно поинтересовалась Горохова.

– Я… Слишком много всего. Надо еще сидеть и сидеть в архиве, но я не могу. Времени нет, и сил, и вообще…

– Я понимаю, – сказала Горохова после минутной паузы. – Если хотите, давайте еще раз все обсудим, я попытаюсь вам помочь.

– Мне неловко, я и так…

– Вы можете оказать мне ответную услугу, – медленно произнесла Горохова.

– Какую? – быстро спросила Марго.

– Моя дочь от первого брака будет учиться в Корачеве. Видите ли, Горохова я по второму мужу, а по первому – Гохберг. С такой фамилией поступить в Могилеве непросто. В Минске еще трудней. Но в Корачеве она поступила, в университет, на филфак, на романо-германскую литературу. Ей дали общежитие, она у меня самостоятельная, справится. Но вы знаете, девочка одна в чужом городе. Мы рассчитывали на мою подругу институтскую, она жила в Корачеве, но ей пришлось срочно уехать и…

– Я понимаю, – подхватила Марго. – Я понимаю, конечно.

– Может быть, вы придете к нам в гости, познакомитесь?

– Я завтра уезжаю в Кленовичи. Вернусь в четверг или в пятницу.

– Тогда в субботу?

Сговорились на субботу, попрощались, Марго побежала домой. Лида ждала ее, полная впечатлений и восторгов; все время, пока пили чай с хлебом и сыром, она трещала не умолкая. В девять вечера терпение у Марго кончилось, она объявила, что завтра уезжает с первым автобусом и надо рано вставать. Лида обиделась, ушла в свою комнату, пришлось идти извиняться, и только в начале двенадцатого Марго добралась до кровати, легла и приготовилась к очередной бессонной ночи. И вдруг заснула, провалилась в крепкий сон без сновидений, такой крепкий, что утром Лида едва добудилась ее.

В Свидино она добралась к полудню, прошла знакомым путем, открыла желто-синюю калитку. Софья Ивановна возилась в огороде, услышав шаги, разогнулась, посмотрела на Марго, щурясь против солнца, сказала:

– Знала, что приедете. Идите на веранду садитесь, я сейчас.

– Может, я помогу как-нибудь? – предложила Марго.

– Вряд ли, – усмехнулась старуха. – От вас, городских, толку что от быка молока. Идите садитесь, я сейчас.

Марго поднялась на веранду, села у стола. Старуха принесла воды, залила в большой блестящий самовар, быстро и ловко растопила его.

– А разве вы не городская? – спросила Марго.

– Это я по мужу городская, – усмехнулась Софья Ивановна, – а сама по себе как есть деревенская.

Она ушла в дом, вернулась с полкараваем хлеба, банкой варенья, маслом на блюдечке, села за стол, вытянула ноги, пожаловалась:

– Непросто уже управляться. А оставить некому. Дочка на северах, от Лидки проку нет, вертихвостка. Кабы Михась мой вернулся, мы бы сынов нарожали, а так…

– У моей матери приемной тоже первый муж на войне погиб, – сказала Марго и осеклась.

Старуха глянула быстро, но ничего не сказала. Марго помолчала и вдруг решилась:

– Я ищу свою семью. Рихтеры – это семья моего отца. Мои родители погибли в автокатастрофе, меня удочерили в два года. И только этой весной мне приемная мать рассказала.

Она ожидала, что старуха поинтересуется, как многие, как почти все, кто слышал ее историю: «Зачем ищешь?», но та только покачала сочувственно головой и попросила:

– Папиросочкой не угостишь?

Марго достала из пачки две последние сигареты, щелкнула зажигалкой. Минут пять они молча курили.

– Может, и зря рассказала, – сказала Софья Ивановна. – Такой груз в себе носить – куда как несладко.

– Лучше делать вид, что его нет? Вон в Брицовке даже на памятнике не разрешили написать, что здесь евреев убивали.

– Родная кровь великое дело, – докурив и загасив окурок о блюдце, задумчиво сказала старуха. – Великое дело. Только боюсь, не осталось Рихтеров в этих краях, извели под корень. Да ты уж и сама знаешь, поди. А про Брицовку скажу тебе – стыдно многим. Но в грудь себя бить никто не будет, какой от того толк. Вот и молчат.

– Стыдно сейчас. А тогда? За что?

– За что, за что. Да ни за что. Так уж человек устроен, натура у него такая, дай ему волю над другими покуражиться – он и покуражится. А ежели ему от того что перепадет, так и вовсе.

– То есть вы считаете, что убивать соседей за красивое зеркало – это в природе человеческой?

– В природе, не в природе, – рассердилась старуха. – Бывает, что нельзя по-другому. Бывает, или ты убьешь, или тебя убьют. Детей нет у тебя, а заведешь, так поймешь. Слаб человек, не всяк на своих ногах стоять может, костыли нужны, подпорки. Бога убрали, костыли выбили. А иной раз хоть бы и не выбили. Вот хоть Гришу возьми, Григория Казимировича. Я тебе рассказывала.

– Он что-то вспомнил?

– Вспомнил, – невесело усмехнулась старуха. – Да не забывал он. Тридцать два года прошло, а ему все болит. Не смог тебе сказать, меня просил.

– Что сказать?

– А то сказать, что, когда немцы уходили, Бабарыко, изверг этот, больной лежал, животом маялся. А как наши пришли, прибежал к Грише и говорит: если ты меня не спрячешь, арестуют меня, я расскажу, что ты тоже полицаем был, скажу, людей расстреливал. Гриша и не расстреливал, а испугался все едино, спрятал его. Пять дней прятал, а потом зверюга этот сбежал, да не налегке сбежал, паспорт Гришин забрал, еще бумаги забрал, сапоги забрал, всю соль да спички забрал. Зверь, он и есть зверь.

– Но ведь были другие люди, они могли рассказать.

– Так и рассказали. Да только они что рассказали? Что Гриша три месяца в полицаях был, в охране, потом в партизаны подался. А душегуб этот грозился сказать, что Гриша людей расстреливал. Да Гриша даже его, изверга этого, не застрелил, не смог.

– Но если других свидетелей не было, почему этому Бабарыко поверят?

– Какие еще свидетели? Смерш в деревню пришел, он что, свидетелей будет искать? Им кто не глянулся – все, считай, пропал человек. Да и то сказать, война была, немцев по лесам полно осталось, да и прочего сброду. Может, и не было б Грише ничего, а все равно страшно. Дочка опять-таки сиротой останется, а ей едва семь исполнилось.

– И Григорий Казимирович не знал, куда Бабарыко сбежал?

– Не знал, не ведал и знать не желал.

– Как у него фамилия, у Григория Казимировича? – помолчав, спросила Марго.

Старуха глянула проницательно, сказала:

– Марцинкевич. Да только не найдешь ты его. Больно много лет прошло. Отец твой не нашел, по горячим по следам, а теперь уж и подавно. Давай-ка лучше пообедаем да в Кленовичи сходим, я тебе место покажу, где расстрел был. Такое видеть надо, нет для этого слов.

Им повезло, попутка добросила их до самых Кленовичей. Пройдя по главной улице, они свернули направо, перешли свекольное поле, поднялись на холм, вошли в небольшую рощу. Было очень тихо, птицы не пели, кузнечики не стрекотали, только постоянно шуршали, словно шептались листья на березках и осинах. Ветра не было, воздух стоял неподвижно, как лед, но листья подрагивали, трепетали, шушукались.

– Тут завсегда так. Это души их мечутся, – сказала Софья Ивановна. – Невинно убиенные, нет им покоя. Ты послушай, может, они тебе скажут чего.

Марго прислушалась, но так ничего и не расслышала в густой, тревожной тишине.

Из Кленовичей они вернулись затемно, и Софья Ивановна ее не отпустила, оставила ночевать. Полночи Марго провертелась на мягкой жаркой перине, пытаясь заснуть или хотя бы задремать, не думать. Страшно хотелось курить, но сигарет не было. Под утро с веранды потянуло папиросным дымом. Марго не выдержала, соскочила с кровати, вышла босиком на веранду. Старуха сидела в углу в старом плетеном кресле, курила. Увидев Марго, молча протянула ей пачку «Шипки».

– Мои приемные родители русские, – сказала Марго, – и меня записали русской. Многие мои знакомые не понимают, зачем мне нужна вся эта еврейская… – она поискала слово, но не нашла и закончила неловко – …тема.

– Тема, – задумчиво повторила старуха. – Ну, если тема, то не нужна. А ежели в тебе кровь заговорила, то правильно делаешь, все равно не отпустит.

– Но как я узнаю, кровь или… тема?

– Да тут и знать нечего. Был бы интерес один, потащилась бы ты за тридевять земель незнамо куда неведомо что искать? Не потащилась бы. Значит, кровь. Значит, родители твои тебя зовут, просят, чтобы узнала их, чтобы помнила. Расскажи-ка мне, что узнала, а я послушаю.

Отказаться было неловко, и Марго начала говорить, сначала нехотя, коротко и отрывисто, но чем больше рассказывала, тем сильнее хотелось рассказать, и она рассказала все – и про мать, и про Волкову, и про Владика, и про Катерину, и про архивные находки. Рассказывать было легко, как всегда, когда внимательно слушают. Устав говорить, Марго замолчала. Старуха тоже молчала, курила, смотрела вдаль, Марго показалось – в сторону кладбища.

– Вы верите в загробную жизнь? – спросила Марго.

– Я в то верю, что у человека душа есть. Стало быть, куда-то ей надо деваться.

– Я думала, я найду семью, – сказала Марго, глядя в бледнеющее на глазах небо. – Двоюродные, троюродные, дяди, тети, хоть кто-нибудь. Ничего не нашла, даже могил нет.

Небо продолжало светлеть, казалось, что где-то там, наверху, некто невидимый постоянно перекрашивал его широкими, гигантскими мазками: серое, поверх фиолетовое, поверх розоватое, оранжевое, алое.

– Как же не нашла, – возразила старуха. – Очень даже нашла. Вот послушай, я тебе скажу. Как Михась мой под Будапештом пропал, так я по нему убивалась, жить не хотелось. Говорю Татьяне своей, земля ей пухом: мол, сил моих нет, все глаза повыплакала, не хочу больше ничего помнить, забыть хочу, жить хочу. А она отвечает: ну что ты, Зосенька, как можно, надо помнить. Пока кто о человеке помнит, он живет. Понимаешь? Пока о человеке кто-то помнит, он живет. Отец твой с матерью живут, понимаешь, сквозь тебя живут.

– Спасибо вам, – тихо сказала Марго.

Старуха не ответила, поднялась тяжело из кресла, простоволосая, босая, в белой простой рубахе, пошла в дом. Проходя мимо Марго, она быстро, легко, словно невзначай провела ладонью по ее голове.

Все три часа дороги обратно в тряском разбитом автобусе Марго пыталась вспомнить, где она слышала эту фамилию, Марцинкевич, но так и не вспомнила.

Последняя неделя в архиве оказалось пустой. Никаких упоминаний ни о Краверских, ни о Рихтерах она не нашла. Не нашла и Бабарыко, ни в списках осужденных военно-полевыми судами, ни в списках казненных. Маломедова была права – он словно провалился под землю. Среди двенадцати Марцинкевичей, найденных ею в разных архивных документах, не было ни одного Григория Казимировича. В четверг Марго сдалась и поехала на вокзал брать билет.

Оставшиеся три дня она просидела дома. Вставали они с Лидой рано, завтракали чаем с хлебом и помидорами, круглыми, мясистыми, сахарными помидорами, что разваливались под ножом, обнажая нежную зернистую розовую мякоть. Лида называла их «бычье сердце», и Марго думала, что более неприятное название для помидоров придумать трудно. После завтрака Лида убегала на работу, а Марго выходила на веранду, садилась за добротный деревянный стол, гладкий и приятно теплый даже холодным промозглым позднеавгустовским утром, и начинала переписывать Ринину тетрадку. Переписать было необходимо, потому что тетрадка крошилась и разваливалась при каждом прикосновении. Переписывая, она машинально, по учительской привычке, исправляла ошибки, расставляла запятые, убирала повторы и вскоре поймала себя на мысли, что, в сущности, занимается редакторской правкой, словно готовит книгу к печати.

В последний день они устроили пир. Лида, получившая первый аванс, все порывалась вернуть Марго половину расходов, Марго отказывалась, после долгих споров решили, что в последний день они устроят кутеж и Лида его оплатит.

– Будешь мне писать? – спросила Лида, подняв бокал с «Лидией». Именно «Лидию» она выбрала в винном отделе и долго смеялась, разглядывая этикетку: стройная девушка с корзиной винограда на плече, чем-то и вправду на нее похожая.

– Буду, – неуверенно сказала Марго. – Постараюсь.

– Я тебе точно буду. Я так рада, что мы познакомились. Девчонки на работе только и говорят о шмотках да о парнях. А мне чего-нибудь умного хочется. Честное слово.

– Да мы и не разговаривали почти, – улыбнулась Марго.

– Все равно. Я когда с тобой, то сразу умнее себя чувствую.

Марго опустила голову, сдерживая смех.

– А если бабушке будешь писать, а мне нет, я все равно узнаю и обижусь.

Марго удивилась. Адрес у Софьи Ивановны она взяла и свой оставила, но Лиде об этом не сказала.

– Будто я не видела, как вы с бабушкой ворковали, – отвечая на невысказанное недоумение, ворчливо заметила Лида.

– Давай лучше выпьем за дружбу, – предложила Марго.

Выпили за дружбу, посмотрели «Труффальдино из Бергамо» с удовольствием, посмотрели конкурс в Сопоте без особого удовольствия и отправились спать.

Место ей досталось верхнее боковое плацкартное, мимо все время ходили люди, проносили сложную смесь звуков и запахов. Марго лежала лицом к стене, смотрела в узкую щелочку на желтый пунктир путевых фонарей, разрезающий темноту, вспоминала, думала. Что-то изменилось в ней, сильно, безвозвратно, и встречаться с прежней своей жизнью, с матерью, с Ленкой, с Глебом – особенно с Глебом – было страшновато.

В Москве она отправилась в Центральный архив Советской армии, где быстро нашли запрос, отправленный Гороховой, и велели прийти к концу рабочего дня. Удивленная такой расторопностью, Марго вышла на улицу, села на автобус и отправилась в магазин «Ядран». Отстояв в болтливой суетливой очереди три невыносимо скучных часа, она купила две бутылки югославского шампуня, блузку для матери – распечатывать пакет не разрешали, и пришлось взять два размера, и перчатки для себя.

Денег осталось меньше двух рублей, так что обедала она бородинским хлебом и молоком из треугольного пакетика, но ей было не привыкать.

В четыре часа она вернулась в архив, где ей выдали справку, что красноармеец Рихтер Яков Исаакович, в/ч 28216, пропал без вести на Белорусском фронте, а старший сержант Рихтер Тувия Лейбович, в/ч 19443, пал смертью храбрых в боях за Берлин.