Ночевали в Свидино у Софьи Ивановны. Вечером после ужина сидели на веранде, пили чай из самовара, макали хлеб в густой, тягучий, темно-золотой мед. Лида вскоре ушла спать. Марго решилась, достала из сумки пачку, выбила щелчком сигарету, протянула старухе. Та взяла, понюхала, сказала с усмешкой:

– Свой свояка видит издалека.

Марго чиркнула зажигалкой, обе затянулись.

– Судя по тому, что Лида рассказала, узнали вы немного, – заметила старуха.

– Немного.

– В войну всякое случалось, такое, что и вспоминать не хочется. Если газеты да радио слушать, получается, что одни герои вокруг. На фронте герои, на трудовом фронте герои. А таких, как мы, кто всю войну под немцем прожил, лучше и не вспоминать. Кто знает, как мы тут жили, что творили. И то правда, по-разному жили. Но я вам так скажу: бежать да стрелять – невелико геройство, все бегут, и ты бежишь. А вот попробуйте от полицаев семью еврейскую спрятать, да не на день-два – на годы. Прячешь и каждый день знаешь: найдут – не только тебе головы не сносить, всю семью поубивают, а то и всю деревню. Вот кто герой. Баба Стефа ваша – герой.

– Но почему одни прятали, а другие убивали?

– Почему одни в партизаны шли, а другие в шуцманы? Всяк по-своему. Кому власти хотелось, кому есть было нечего, кто свою шкуру спасал. А кто натуру свою выпускал, зверствовал в охотку.

– Все они свою шкуру спасали.

– А ты не спеши судить. Мертвых не воротишь, а с живыми жить.

– Вот этот полицай, Бабарыко, о котором тут все говорят, вы бы смогли с ним рядом жить?

– С ним суседничать не стала бы. А вот Григорий, Татьянин муж, у которого ты была. Он тоже в полицаях был, три месяца. Потом к партизанам сбежал. У него жена еще до войны в лёжку лежала. Жена на печке да дочка малая. И что ему делать было?

– Евреев убивать, конечно.

– Говорю тебе: не суди. Не убивал он. Когда гетто стрелять повели, он больным сказался. А потом жена померла, он дочку к соседям пристроил и в лес сбежал. С винтовкой сбежал, а винтовок-то не хватало, а он еще и патронов ящик уволок. Чуть не попался из-за этого ящика. Вот и скажи мне, он кто, предатель или герой?

Марго не ответила, старуха усмехнулась, попросила:

– Дай-ка еще папиросочку, уж больно они у тебя вкусные.

Назавтра первым автобусом Марго с Лидой вернулись в Могилев. По дороге домой зашли в гастроном, купили хлеба и молока. Марго завернула в винный отдел, взяла бутылку самого дешевого коньяка.

– Ты чего это? – удивилась Лида.

– Душа просит, – отрезала Марго.

Лида глянула искоса, поинтересовалась опасливо:

– И часто она у тебя просит?

– Только когда мне неделю подряд рассказывают, как расстреливают и сжигают детей.

Лида вздохнула сочувственно, и вечер они провели в спокойном молчании напротив телевизора, повторявшего месячной давности концерт ко Дню железнодорожника.

Утром, едва Марго разложила на столе Леины письма и приготовилась читать, зазвонил телефон. Лиды дома не было, ушла к знакомой, обещавшей работу. Марго поколебалась: если звонят Лидины родители, придется долго и неприятно объясняться. Но если звонят из архива, пропустить никак нельзя, и она сняла трубку.

– Добрый день, Маргарита Алексеевна, – сказал знакомый голос. – Это Горохова, из архива. Я подобрала для вас несколько документов. Приходите.

Марго убрала письма в чемодан, натянула платье и побежала в архив. Горохова уже ждала ее.

– К сожалению, прямые поиски ничего не дали, – сказала она. – Раввинские книги сгорели, других материалов по Кленовичам и Брицовке я не нашла. Но я нашла в личных архивах несколько копий диссертаций, посвященных партизанскому движению, и несколько – становлению советской власти и гражданской войны в Полесье. Вы почитайте, если они ссылаются на что-то интересное, посмотрите в библиографию, там принято указывать источники. Архивный номер часто указывают или номер фонда. Система архивная довольная простая, вы быстро поймете. Документы, поступившие вместе, вместе и хранятся. Это называется фонд. У каждого фонда есть опись. Если в фонд добавляют материалы, если тот же источник произвел новые документы, тогда создают новую опись, под новым номером, понимаете? Один документ – это одно дело. Технически одна папка. В папке листы, они все пронумерованы. Не страницы, а листы, заметьте. Довольно просто, правда? Я уверена, вы разберетесь. Если найдете что-то интересное, запишите номер фонда. Когда закончите, позвоните мне, и мы посмотрим.

Марго сдала сумку в гардероб, прошла вслед за Гороховой узким длинным коридором, напоминающим больничный, попала в небольшую комнату, где симпатичная, ярко накрашенная блондинка спросила:

– Правила знаете?

Не дожидаясь ответа, она протянула Марго большую учетную книгу, ткнула острым красным ногтем в нужную графу:

– Распишитесь.

Марго расписалась. Выдав ей пару нитяных белых перчаток и несколько картонных папок в металлической корзинке, женщина заставила ее расписаться еще раз в другой книге, потом сказала:

– Ваш стол – третий, – и принялась накручивать телефонный диск.

Марго вышла в читальный зал, нашла свой стол, натянула перчатки, развязала тесемки на первой папке. Достала стопку машинописных листов, прочитала заглавие: «Повседневная жизнь партизан Полесья в годы Великой Отечественной войны. Автореферат диссертации на соискание степени кандидата исторических наук Курицына Г.А.».

Она поморщилась, вздохнула и начала читать.

За день она просмотрела пять диссертаций, большей частью невыносимо скучных, наполовину состоящих из все тех же знакомых, давно потерявших смысл лозунгов и призывов и бесконечного перечисления должностей и званий. Оставалось еще двадцать две. Вечером, перед закрытием, заглянула Горохова, посоветовала:

– Если в библиографии упоминаются диссертации на похожие темы, вы их тоже записывайте, мы можем запросить копии из Минска, из госбиблиотеки. Библиография у всех разная. Много общих источников, конечно, но не все.

Марго кивнула, Горохова постояла и ушла, и только тогда Марго сообразила, что можно было и даже нужно было ответить полюбезнее. Все шло не так в этом белорусском приключении и оставалось только сжать зубы и идти дальше.

К концу недели она просмотрела все отобранные Гороховой работы и в четверг, очередной раз беседуя по телефону с матерью, на дежурный вопрос «когда вернешься?» ответила, что скоро.

В пятницу ей повезло. Поначалу она и не поняла, что повезло, дочитала последнюю диссертацию, посмотрела на выписанные ссылки. Семь штук, негусто. Еще две диссертации, воспоминания партизана из архива какого-то партизанского отряда и три архивных фонда из Центрального исторического архива в Москве. И сборник исследований по отечественной историографии за 1973 год.

Она вышла из читального зала, вернула блондинке, у которой сегодня ногти были нежно-розового, почти телесного цвета, перчатки и корзинку, попросила:

– Позвоните, пожалуйста, Ирине Владимировне.

Горохова пришла быстро, просмотрела ссылки, сказала, что диссертации можно заказать, но это займет время, в Москву лучше не писать, а ехать, а вот партизанский архив она для Марго закажет на понедельник и сборник тоже найдет.

Все выходные Марго читала. Сначала письма Леи, простенькие, коротенькие, полудетские письма, которые показались бы ей пустыми и банальными, если бы она не знала, что за ними стоит. Но она знала, и каждый раз, когда читала «сегодня на медосмотре девочки опять смеялись над моей спиной» или «ребята в училище дразнят меня, что боюсь собак», что-то неприятно, болезненно сжималось у нее внутри и долго не разжималось.

Было несколько упоминаний о соседях и приятелях, был рассказ об училище и о детдоме. Все упомянутые имена Марго аккуратно вписала в свой план, в котором набралось уже более двадцати пунктов. Глядя на них, она чувствовала себя загнанной и беспомощной: время кончалось, деньги кончались, и самое странное, кончилась, исчезла уверенность, что она делает что-то правильное, необходимое. Она ощущала себя маленькой девочкой, подглядывающей в замочную скважину за чужой, тяжелой и страшной жизнью.

Отложив письма, она взялась за тетрадь Рины, которую про себя называла книгой. Хотелось понять, какой была эта девочка, о которой все говорят, что она – ее точная копия. Тетрадь была такой ветхой, что пришлось переложить страницы обложками от Лидиных школьных тетрадей и не листать, а перекладывать листы из одной стопки в другую, переворачивать, как блины. Поначалу Марго читала снисходительно улыбаясь. Пятнадцать лет, конфликты с родителями, проблемы в школе, первая любовь – все это было забавно и трогательно, написано ясно и просто, но сколько уже прочитала она таких милых историй и сколько написала сама. Спустя четверть часа улыбаться она перестала, спустя час забыла, что страницы надо переворачивать осторожно, и едва не порвала одну, спустя три часа на призыв вернувшейся из гостей Лиды идти пить чай даже не ответила. Спустя пять часов она дочитала, встала со стула, не чувствуя затекших ног, покачнулась, ухватилась за стол и поняла, что все это время сидела в одной позе. Сложив тетрадь обратно в папку, она вышла в сад за домом, села на качели. Два ощущения боролись в ней – ребяческого восторга, как бывало каждый раз после хорошей книги, и смутного раздражения, почти зависти: пятнадцатилетняя деревенская девчонка с семью классами образования написала повесть, от которой невозможно оторваться, а она, Марго, со всеми ее знаниями, умениями и опытом, со всеми литературными штудиями и умными книгами, так и строчит никому не интересные опусы, которыми за пять лет не заинтересовалась ни одна редакция.

Ощущение было неприятное, недоброе, мелочное. Она отогнала его и отправилась на кухню, где счастливая Лида рассказала ей, что с завтрашнего дня выходит на работу телефонисткой на заводскую подстанцию.

В понедельник в архиве ей выдали толстенькую книжку такого скучного вида, что у Марго свело скулы зевотой, и увесистую папку с надписью: ГАМО, Ф. 4576б, Оп. 1, Д. 841.

Она надела перчатки, села за свой третий стол, раскрыла папку, прочитала лист с описанием:

Документы, отложившиеся в фонде Климука Ф.Я.: автобиографии, характеристики и воспоминания партизан и подпольщиков Великой Отечественной войны. Документы о создании и деятельности партизанских бригад, польских легионеров на территории Гомельской и Могилевской областей в годы Великой Отечественной войны (отчеты, докладные записки, справки, протоколы допросов, дневники и др.). Список документов государственных архивов БССР.

Биографические документы Климука Ф.Я: автобиография, личный листок по учету кадров, служебные удостоверения, мандаты. Дневники, воспоминания и переписка Климука Ф.Я. с другими участниками партизанского и подпольного движения.

Документы общественно-политической деятельности Климука Ф.Я.

Фотографии Климука Ф.Я.: индивидуальные и в группе участников партизанского и подпольного движения.

Все официальные документы она пролистала, не читая. В самом низу папки лежала общая тетрадь неопределенного грязноватого цвета, с краями, настолько обтрепанными, что углы страниц стали округлыми. Марго открыла ее. На первой странице красивыми печатными буквами с каллиграфическим нажимом было выведено:

Дневник: Климук Франц Яковлевич[4]. Тетрадь № 4. Начата: 1.01.1942, окончена 15.08.1944.

В случае смерти передать по адресу…

Она посмотрела в конец: на последней странице был расплывшийся набросок тем же химическим карандашом: деревенская улица, дома, деревья. Под наброском стояла подпись: «Дом». В правом нижнем углу страницы был номер: 120.

Почерк был почти печатной четкости, и Марго обрадовалась: можно прочитать часа за три. Радость прошла, когда она перелистнула страницу: поначалу ей показалось, что мелкие, выцветшие буковки, небрежным бисером рассыпанные по странице, прочитать невозможно совсем. Но прочитать было необходимо, и она начала разбирать, низко склонившись над листом, поначалу медленно и неуверенно, то и дело теряя мысль, но постепенно все быстрее и быстрее. И все же к полудню она прочитала меньше половины, хотя писал Климук гладко и грамотно, так гладко и грамотно, что Марго удивилась, полезла в документы и выяснила, что до войны он был главным инженером на льнокомбинате. Прочитав еще несколько страниц, она остановилась, встала из-за стола, подошла к большой карте Белоруссии, висевшей на стене. Найдя два села, которые упоминал Климук, она поняла, что отряд его воевал совсем недалеко от Кленовичей. В автобиографии Самуил писал, что попал к партизанам в августе. Подумав и прикинув, она перелистала дневник к началу августа 1942 года. Тут-то и началось везение.

3 августа

Делали налет на станцию, погиб Юрка Васильев, совсем по-дурацки. Выскочил из-за угла сразу после взрыва, на полминуты раньше, чем надо, когда мы фрицев еще не подавили, его сняли пулей из окна. Кроме этого, налет был удачный, обе казармы сгорели, вместе с фрицами, кто успел вылезти, того мы расстреливали.

Когда шли обратно в лагерь, наткнулись на мальчишку, совершенно дикого и заросшего как медведь, мы едва его не застрелили. Лешка хотел застрелить, говорил, что шпион. Мне было жалко, и Березин тоже не хотел, он его расспрашивал, но мальчишка молчал, только глазами зыркал как волчонок. Потом пришел Зямка и его узнал, сказал, что это Шмулька, сын сапожника Рихтера из их села. Тут мальчишка заговорил, сказал, что он не сын, а племянник. Березин спросил, знает ли он сапожное дело, мальчишка сказал, что знает, дядька учил. Березин сказал, что сапожники нам нужны, Лешка остался в меньшинстве, но требовал, чтобы по дороге в лагерь мы завязали мальчишке глаза. Я завязал ему глаза Юркиной портянкой. Командир был недоволен, но сапожники нам и вправду нужны. Велел мальчишке сплести лапти. Тот сказал, что лыко надо драть весной, в сок, и что ему нужен кочедык[5], и ценовать[6] надо тоже весной, но все-таки нашел липу, нарезал несколько полос, начал плести. Плести он умеет, не врет. Сказал, что еще умеет чинить сапоги и плести чуни из соломы. Решили пока его оставить, командир велел мне за ним присматривать. Сводил его в баню, смотреть на него невозможно, я никогда не видел такого худого человека.

Марго отложила тетрадь, посидела молча, в тупом угрюмом оцепенении, в привычном уже ощущении нереальности собственной жизни, и принялась читать дальше.

6 августа

Ходили на боевую операцию всем отрядом. По пути полчаса сидели в болоте – прятались от немецкого самолета-разведчика. Когда вернулись в лагерь, Шмулька притащил мне несколько горячих камней, которые он нагрел на костре, засунул их в сапоги и тряс. Сапоги высохли очень быстро.

14 августа

Замучили чирьи. Шмулька делает мне горячие компрессы. Он немного разговорился. Рассказал, что немцы и полицаи расстреляли всю его семью, а ему удалось спрятаться на крыше в трубе. Не могу понять евреев. Их в гетто было несколько сот. Все они знали, что их расстреляют. И чего-то ждали. Чего? Охрана – три полицая. Полицаи ходили между евреями и больше всего грабили. Да если бы я был в таком положении один, а не сотней, и то постарался бы задорого отдать свою жизнь. Спрашивал Шмульку, он говорит, что мужчин не было, их расстреляли раньше, только женщины, старики и дети.

Думаю и ничего не понимаю. Такое массовое убийство способно порвать сердце каждому, у кого оно есть. Знаю одно: надо бороться. Немец, фашизм будет уничтожен.

22 сентября

Завтра с Лешкой идем по заданию. Вероятно, не вернемся. Оставил Шмульке письмо своим любимым, коротенькое, не было времени, сказал, если через месяц не вернемся, пусть отправляет на большую землю. На него можно положиться, он отправит.

18 октября

Везде стоит глубокая осень. Деревья почти голы. Утром замерзает вода. Спать очень холодно. Вчера впервые видел, как Шмулька плачет. Он не хотел, чтобы я видел, укрылся с головой телогрейкой, но так дрожал, что я понял. Ему всего двенадцать лет, и сколько горя он уже натерпелся. Думаю о Витьке, ему уже шестой год, вот уже полтора года почти он растет без отца.

24 ноября

Кругом немцы. Нам податься некуда. Думаю, что пока дойдет до нас фронт, ляжем костьми. Ребята пришли из разведки фронта. Дело дрянь – проходов нет. Я не представляю себе, как мы переживем момент прохода фронта по нашим местам. В тяжелые минуты особенно думается о семье. Ночью выпал снег, надо строить тайник. Если снег не растает, нам здесь будет плохо. Вчера Шмулька первый раз ходил на задание – проверял, какая охрана на узкоколейке. Все разведал очень толково. Я чувствую, что привязался к этому мальчишке.

1943

5 января

Погиб Любашкин, командир отряда. Нелепая, дурацкая смерть. Перед атакой случайная пуля угодила в куст, где он стоял с биноклем, наблюдал движение фрицев. Наверно фашист-снайпер заметил, как блеснула на солнце линза. Пуля попала в пах, порвала кровеносные сосуды. Он истек кровью прежде, чем мы спохватились. Теперь я старший по званию. Ужас.

12 февраля

Сталинград. Все в отряде радуются ужасно, Шмулька молчит. Спрашиваю его: ты не рад? Он отворачивается. Оказывается, у него сегодня день рождения, 13 лет. У евреев это какой-то особый возраст, почему особый – я не понял. Первый день рождения в долгой череде, который он встречает без семьи. Жалко парня.

2 июня

Пустили под откос поезд, паровоз и 11 вагонов. 187 гитлеровцев получили свой капут. Я почти не рад – замучили чирьи. Шмулька сварил мне настой из корней одуванчиков, говорит, что мать его так лечила. Горький ужасно, но я что угодно готов пить, только бы избавиться от этих проклятых нарывов.

19 сентября

Переменили место лагеря, ушли глубже в лес. Как говорят мужики, чем глубже лес – тем хуже для СС. Теперь живем в болоте. Комары, постоянная сырость. Не помню, когда был сухим. Шмулька нашел овраг с суглинком, промазал стены землянки, стало полегче.

31 декабря

Долго не писал. Немцы сильно нас гоняли. Дважды были в мешке, еле вырвались, с потерями. Осталось нас всего 27 человек. Шмулька забрал у погибшего Лешки автомат, теперь он полный партизан.

1944

3 марта

Вчера разгромили немецко-полицейский участок в Радовке, это совсем близко к Кленовичам.

12 апреля

Немцы злятся, жгут все подряд. Вчера прибежал мужик из Кленовичей, сказал: сожгли все. Людей бросили в колодцы, а потом туда гранатой. Нелюди. Шмулька слушал молча, не сказал ни слова, ни о ком не спрашивал, но мне от его вида стало страшно.

21 мая

Ночью так хорошо грохотал фронт, уже совсем близко, но смерть еще ближе. Стережет каждый шаг, каждое дыхание. Ночью в лесу шумнее, чем днем. Летают наши самолеты, грохочут немецкие зенитки. Как хорошо, наверно, ложиться спать, не ожидая смерти. Вернулись разведчики, сообщили, что немецкая колонна уходит в направлении Пинска. Отступают?

6 июня

Каждый день в отряд приходят новые люди. Бегут из деревень – немцы ужасно зверствуют. Наверняка среди них есть полицаи, но как опознать.

27 июня

Перечитал последнюю запись. Я как в воду глядел. Сегодня с утра прибежал здоровый мужик. Говорит, что немцы сожгли хутор. Вид у него странный. Одет в тряпье, а сам гладкий и сытый. Но говорил убедительно. Пока я думал, пришел Шмулька, увидел мужика. У него сделалось страшное, нечеловеческое лицо, он прыгнул на мужика, повалил его, четырнадцатилетний пацан здорового мужика, и стал молотить. Мужик отбивался, Шмулька прокусил ему руку, мужик выхватил нож из-за голенища и ударил его, а сам побежал. Кулагин выстрелил, но промахнулся, я стрелял из пистолета, но тоже не попал. Тут мы обнаружили, что Шмулька исчез. Я послал двоих разведчиков, они вернулись через два часа, ни Шмульки, ни мужика. Шмулька вернулся под утро. Хромает. У него глубокий порез в области бедра. Говорить не хотел. Я закричал, что он партизан и обязан отвечать на вопросы командира, он сказал, что этот человек полицай и расстрелял всю его семью. Я спросил, как зовут мужика, Шмулька сказал: Бабарыко. Вид у него ужасный, весь в крови, одежда разодрана, он почти сутки искал мужика по болотам, но не нашел.

29 июня

Соединились с армией. Интересно, что будет с нами.

10 июля

Сегодня Шмулька совершил подвиг. Немцы оставили собак, что охраняли лагеря, оставили бегать по лесу. Шмулька пошел в лес по ягоды, а там эти зверюги набросились на местную девочку. Он ее отбил, но собаки успели сильно ее порвать. Шмулька очень ее жалеет, хоть и сам покусанный.

15 июля

Армия ушла вперед. В лесах осталось полно немчуры, они действуют малыми бандами, нападают на села, на дороги, чтобы добыть пропитание. Мы прочесываем леса.

25 июля

Сегодня я простился со Шмулькой. Его ранило в живот во время стычки с немецкой бандой. Раненых было много, мы отправили две подводы в район Остренска, там стоит медсанбат. Шмулька не хотел, говорил, что и так заживет, но я видел, что ему очень плохо. Не знаю, выживет ли. Жалко мне его, что хорошего успел он увидеть.

15 августа

Кулагин вернулся из госпиталя. Сказал, что Шмулька все еще там, в Бобруйске. Нас вливают в боевые части, передислоцируемся на запад. Вот и кончилась моя партизанская жизнь.

Марго закрыла тетрадь, вышла из читального зала, пробежала по длинному коридору, вышла из архива, выбежала со двора на улицу. Если бы могла, она выбежала бы из себя самой.

Спустившись к реке, она села на траву под большим деревом, достала сигареты. Три часа спустя, в сумерках, бросив в урну пустую смятую пачку, она побрела домой. Мать была права, она нашла то, что искала, но ничего хорошего из этих поисков не вышло. Или вышло. Странное ощущение появилось у нее, пока сидела у реки, – то, что она читает это все, узнает, запоминает, пусть даже тридцать с лишним лет спустя, – это правильно, это справедливо. Запоздалая, горькая, больная, но справедливость.

Дома ее ждала довольная Лида. Позвонили родители и ругали ее против всех ожиданий не сильно, сказали, что прилетают через две недели, везут ей подарки. На работе ей понравилось, и даже нашлась знакомая девочка из параллельного класса, которая тоже провалилась в институт.

– А ты что такая невеселая? – сказала она, устав тараторить. – Нашла что-нибудь в архиве? Что-то страшное?

– Просто голова болит.

– Бабушка говорит, когда голова болит… – начала Лида и вдруг хлопнула себя ладонью по щеке. – Бабушка же звонила, хотела с тобой поговорить. К ней этот Григорий Казимирович приходил, или как его там, что-то рассказывал. Я ей сказала завтра позвонить, но она сказала, что не позвонит, не пойдет два дня подряд на усадьбу. Поедешь в Свидино?

– Завтра я еще в архиве, а послезавтра съезжу.

– Может, вместе в выходные?

– Слишком долго ждать, – сказала Марго, – но я тебе все расскажу. Обещаю.