Телеграмму матери она не послала, рассудив, что из двух зол – мать, беспрерывно поглядывающая на часы и впадающая в панику при малейшей задержке, и мать, пораженная и взволнованная ее внезапным появлением дома, – она выбирает второе.

Мать взволновалась не сильно, только испугалась, что Марго похудела, и захлопотала, засуетилась, побежала в кухню ставить тесто для пирожков. Марго вытащила ее из кухни, усадила на диван, достала подарки – блузки, грибы, палку белорусской колбасы, увесистый треугольник белорусского сыра. Одна блузка оказалась чуть тесновата, вторая – немного великовата. Марго предложила съездить на толкучку поменять, но мать отказалась категорически, сказала, что фиолетовую, ту, что поменьше, Марго должна оставить себе, а салатовую, побольше, она будет носить с удовольствием, она все равно любит посвободнее, а не в обтяжку, да и вообще таким старухам, как она, все сгодится. Видно было, что она довольна, и Марго спорить не стала.

После обеда мать потребовала рассказов. Еще в поезде Марго решила, что рассказывать все матери не стоит, потому ответила коротко:

– Никого не нашла, мам. Все умерли, всех фашисты застрелили. И в архиве сидела, и по деревням ездила – никого не осталось, совсем никого.

– Бедная, – пожалела мать и вздохнула с видимым облегчением. – Теперь что делать будешь?

– Работу искать.

– И где ж ты ее будешь искать?

– Везде-повсюду.

– А Глеб этот твой что же?

– А что Глеб?

– Понравился он мне, обходительный.

– Тебе все мои ухажеры нравятся.

– Вот и неправда, Борис этот твой не нравился вовсе.

– Это потому, что я еще маленькая была, – засмеялась Марго. – Знаешь, я так рада, что дома.

– Я тоже рада, – всхлипнула мать. – Уж больно тоскливо одной. Вечером сижу, сижу перед телевизором, смотрю ерунду всякую, про футбол, про посевы. И смотреть неохота, а не смотреть – так вовсе с тоски помрешь.

Марго обняла мать, пообещала в ближайшее время никуда не уезжать и ушла к себе. Мать была права: надо было решать, что делать с Глебом, надо было устроиться на работу и надо было понять, где и как искать дальше. Вот уже несколько месяцев каждый день ей приходилось что-то решать, делать выбор, важный или неважный, но большей частью необратимый, и необходимость эта выматывала так сильно, что ни на что другое сил не оставалось. За все это время она не написала ни строчки, и это беспокоило ее куда больше, чем поиски работы и отношения с Глебом. Жизнь, в которой не было Глеба, была возможна, выжила же она без Борьки, плохо, но выжила. Но будущее, в котором она не писала, было пустым и бессмысленным.

Вечером она добежала до телефонного автомата, позвонила Глебу, договорилась о встрече. В четверг с утра проснулась рано, подошла к окну. Мимо шла крошечная девочка в коричневой школьной форме, в белом фартучке, с двумя огромными бантами и букетом гладиолусов в руке. Девочка была похожа на Чебурашку, и Марго хихикнула, но тут же остановилась, чувствуя, как сердце пропустило удар. 1 сентября. Ее седьмые классы, теперь уже восьмые, наверняка сейчас идут на линейку, и Костя Тарасов надевает белые перчатки, готовясь вынести школьное знамя, и Света Трифонова повторяет про себя стихи, а Нина Анатольевна перечитывает речь – и все это без нее, без Марго. Пока она была внутри, школьный мир казался ей лицемерным и душным, часто жестоким, она ушла из него сама, но почему-то все равно было грустно.

Сев за стол, она вырвала из тетрадки листок и задумалась, кем она может работать. Учительницей? Исключено. Журналистом? Лучше всего, но надежда невелика. Три года назад были хотя бы статьи в студенческой многотиражке, сейчас и этого нет. Аспирантура? Даже если ее возьмут, научная работа никогда не привлекала ее. Никакие поэты и писатели, прошлые и настоящие, никакие языки, древние или современные, не были ей так интересны, как живая, сегодняшняя жизнь. Оставалась библиотека. Без специального образования вряд ли ее возьмут, но попробовать все равно стоило.

Достав университетский выпускной альбом, она долго листала его, разглядывала фотографии, вспоминала веселую студенческую жизнь, размышляла, кто может помочь с работой. Начать она решила с Люськи Островской – Люська была очень деловая, но добрая и легкая, они всегда хорошо ладили и даже встречались несколько раз после университета. Работала Люська в Центральной городской библиотеке, самой большой и старой в городе, и это было хорошо. В списке телефонов на последней странице альбома она нашла Люську, записала номер.

На тот же листок она записала телефон Миши Кострикина. Если с Люськой ничего не выйдет, придется звонить ему. Красавец, отличник, спортсмен и бессменный комсорг Миша отличался удивительным умением точно угадать, что от него ждут. Неважно, кто ждал – преподаватели, секретарь райкома или одногруппники, – угадывал он быстро и точно. Проработав всего год в «Вечернем Корачеве», он сделался влиятельным собкором большой столичной газеты. Марго не любила его, за Мишиной постоянной готовностью помочь ей всегда виделся спокойный трезвый расчет, эдакий набор очков на возможное будущее, но выбирать не приходилось.

Раньше шести звонить не было смысла, она достала из ящика завернутую в кальку Ринину рукопись и принялась переписывать дальше. Это было почти что как писать самой – давно забытое любимое ощущение, легкий бег хорошей ручки, любимый запах свежей бумаги. Ручки у нее всегда были хорошие, особенно последняя, «Пеликан», чья светло-зеленая эбонитовая гладкость так приятно ощущалась в руке и чей металлический зажим и вправду напоминал ей пеликаний клюв с двумя точками-глазами.

К вечеру Марго дописала, снова тщательно завернула в кальку распадающиеся листы, убрала в ящик и задумалась. То, что она называла книгой, было на самом деле обычным девчачьим дневником, который есть у каждой второй девчонки в пятнадцать-шестнадцать лет. Но не каждая девочка умела писать так хорошо, с такой цепкой наблюдательностью, с таким суховатым и в то же время теплым юмором, не каждой выпадало пережить то, что пережила Рина. Перед ней была хорошая книга, уж это она понимала, в этом разбиралась, и жалко было, что книга осталась недописанной, и ужасно хотелось придумать ей конец. Она перелистнула переписанную копию в начало. Как могла бы называться такая книга? Перебрав несколько названий, она придумала: «На холме и под холмом». На холме была деревня, под холмом местечко, но название нравилось Марго не только из-за географической точности. Открыв копию на первой странице, она написала крупными печатными буквами «На холме и под холмом», закрыла рукопись и пошла ужинать.

После ужина позвонила Люське. Та обрадовалась, предложила встретиться, Марго честно призналась, что звонит не просто так, а по поводу. Люська сказала, что повод – это даже лучше, потому что тогда Марго точно не будет откладывать и переносить, и велела приходить завтра прямо в библиотеку.

Утром, надев новую блузку и любимые джинсы, Марго поехала в библиотеку. Люська ждала ее у входа в арку, потащила за собой, бросила небрежно вахтеру на выходе из арки: «Это со мной», и вахтер почтительно отозвался: «Хорошо, Людмила Кимовна».

– Ты что, начальник? – удивилась Марго.

– Я – все, – на ходу деловито объяснила Люська. – Директор наш здесь в ссылке, ты не думай, это не мои домыслы, он сам так говорит, он был вторым секретарем горкома, а потом его сюда назначили. Он вообще ничего не смыслит, так что все на мне. Штат маленький, работы много, не справляемся совсем.

– Я как раз хотела спросить тебя насчет работы. Я работу ищу.

– Тебя что, уволили? – быстро спросила Люська.

– Ну почему сразу уволили? Сама ушла.

– Извини, я просто подумала… – смутилась Люська.

– Что я опять ляпнула что-то не то и не там? – подхватила Марго.

– Не ляпнула, а сказала правду. Все боялись, ты не побоялась.

– За что и получила.

– Жалеешь?

– Да нет, наверно, – подумав, сказала Марго. – Что толку.

Они прошли через двор, вошли в широкие резные двери, поднялись по массивной чугунной лестнице и теперь шли по широкому паркетному коридору. Библиотеку эту Марго знала, любила и бывала здесь часто, но только с другой, с читательской стороны. Теперь они шли мимо места, куда она давно мечтала попасть, – большого длинного зала закрытых фондов. Люська заметила ее жадный взгляд, засмеялась:

– Хочется?

Потом посерьезнела, спросила:

– Так что с работой?

– Три года прошли, имею право уволиться, уволилась.

– Почему?

– Не мое. Не нравится, – решив не вдаваться в подробности, коротко ответила Марго.

– А почему библиотека?

– А почему нет? Книги я люблю больше, чем детей. Пока, во всяком случае.

Люська улыбнулась. Она попала в библиотеку из университетской многотиражки. Пришла брать интервью у директрисы, они друг другу понравились и два месяца спустя Люська оказалась в библиотеке. После распределения Марго ей завидовала, хоть многотиражка, а все-таки газета. Люське же писать бесконечные статьи о студенческой успеваемости и профессорских юбилеях было скучно, и приглашению в библиотеку она обрадовалась.

– А где твоя прежняя директорша, Наталья Борисовна, кажется?

– Память у тебя! – удивилась Люська. – Нет ее, инсульт. Так все хорошо было, работа интересная, коллектив золотой, читай, что хочешь. А через год у нее инсульт. И теперь я застряла с этим ссыльным. Мне даже три года не надо отрабатывать, я уже не считаюсь по распределению – а все сижу, уйти не могу, спасаю библиотеку от этого, – она резко махнула рукой, – изгнанника. У нас тут все его терпеть не могут, только я с ним хоть как-то лажу.

Дошли до конца коридора, остановились перед высокой узкой дверью. Дверь была старая, резная, с легким налетом патины на большой тяжелой медной ручке, и Марго вспомнила, что до революции здание библиотеки принадлежало графу Дашкову и в городе так и называлось – графский дом. Ей ужасно захотелось работать в этом старинном красивом доме, возиться в книжных развалах, составлять каталоги и картотеки, и она спросила жалобно:

– Люсь, так что с работой, нет?

– Есть помощник библиотекаря, – помедлив, сказала Люська. – Но зарплата маленькая, девяносто. И потом, ты ведь ненадолго, правда? Пока чего-нибудь получше не найдешь? А нам нужно надолго. Тебя сейчас всему учить – месяца три, не меньше, а ты полгода поработаешь – и привет.

– А если я тебе слово дам? Не меньше года?

– Год тоже не сильно поможет, – вздохнула Люська. – У нас и так текучка, год-два поработают – и уходят. Зарплата маленькая, расти некуда. А мне нужно, чтобы любили, чтобы, ну не знаю, горели.

– Я буду гореть, – быстро сказала Марго, и Люська снова засмеялась, открыла дверь, пропустила Марго в узкую комнату с длинным рядом шкафов, забитых бесчисленными коричневыми папками. Шкафы тянулись вдоль обеих стен до самого окна, под которым стоял письменный стол, покрытый стеклом. В центре стола возвышался чернильный прибор «Космос» и лежала одна-единственная папка с надписью «СЕГОДНЯ» большими печатными буквами. Марго улыбнулась: уж очень Люськин был этот стол и эта папка.

– Я предложу Петру Евгеньевичу, – открывая папку, сказала Люська. – Предложу, порекомендую. Надеюсь, послушает. Ты вот что, мне тут поработать надо, а ты походи по библиотеке, я тебе временный пропуск дам, походи, посмотри, если будут спрашивать, скажи – из газеты. Если вопросы будут – запомни, я потом отвечу. Часам к двенадцати приходи ко мне, вместе обедать пойдем, тут кафешка недалеко, приличная. У нас все приносят, а я не люблю.

Она открыла ящик, протянула Марго прямоугольник из твердого картона с надписью «Гость». К прямоугольнику была приклеена маленькая металлическая прищепка. Марго прицепила прямоугольник к карману джинсов и вышла в коридор. Пахло старой бумагой, полированным деревом и тем особым запахом, мягким, землистым, пыльным, запахом старых духов и табачных трубок, каким пахнут старинные особняки, запахом времени. Паркет поскрипывал под ногами, каждый шаг отдавался мягким тихим эхом, за бархатными плотными шторами глухо дребезжали стекла высоких окон – у нее было такое чувство, что дом с ней разговаривал, пытался что-то объяснить. В приоткрытую дверь виднелись бесконечные ряды забитых книгами стеллажей, и она решила, что согласится на любые условия, пообещает Люське все, что та захочет, но будет здесь работать.

Домой она вернулась поздно, приняла душ, оделась, достала заветный флакон «Клима», капнула на запястье ароматную каплю, посмотрела с грустью на едва покрывающий дно тонкий слой прозрачной, лимонного цвета жидкости. Тщательно изучив себя в большом зеркале на материнской половине, она крикнула матери, возившейся на кухне:

– Приду поздно, не жди! – и ушла.

Глеб уже сидел на лавочке у кинотеатра. Она долго рассматривала его из-за кустов, не решаясь подойти. Пока шла к нему по узкой парковой дорожке, засыпанной, словно гигантским конфетти, пестрой осенней листвой, Марго загадала: если он сейчас обернется на звук ее шагов, то все у них будет хорошо. Он обернулся, вскочил, побежал ей навстречу, и на мгновение все ее страхи и сомнения исчезли, весь мир исчез, заслоненный его большими сильными руками.

– Ты изменилась, – сказал он полчаса спустя, когда они чинно, под руку, шли по набережной. Когда-то давно они играли в такую игру с Борькой. Он надевал потертое длинное пальто и шляпу, добытые из старинного пыльного сундука, она набрасывала на плечи ветхую кружевную шаль, и они гуляли под руку по чердаку, церемонно обращаясь друг к другу «Любезный мой сударь Борис Яковлевич», «Дражайшая сударыня Маргарита Алексеевна», потом падали в старое кресло, хохотали до колик, до изнеможения. Почему-то рядом с Борькой было не страшно представлять себя старой и не пугала мысль, что всю оставшуюся жизнь придется видеть его каждый день. А с Глебом пугала, но она отогнала ее. Просто с Борькой они были молодыми и глупыми и все было в первый раз, вот и все.

– Изменилась, – повторил он, и Марго спросила осторожно:

– Как?

– Не знаю. Просто чувствую.

– Мне нужно многое тебе рассказать.

– Я жду, – улыбнулся он. – Давно уже жду.

– Меня зовут не Рита, – сказала Марго, решив начать с главного. – Не Маргарита Бородина. Меня зовут Рина Самуиловна Рихтер. Только не думай, что я тебя обманывала, – я сама узнала об этом недавно.

– Да ничего я не думаю, – растерянно возразил он. – Просто не понимаю.

– Я – приемный ребенок.

– И что? – сказал он после долгой паузы. – Ты не обижайся, пожалуйста, я понимаю, конечно, что это очень важно для тебя, и я… За тебя я тоже, конечно… Если надо помочь или выслушать… Но почему это должно быть важно для меня? Рита, Рина, какая мне разница, ты это ты, и все.

Марго молчала, и он спросил испуганно:

– Обиделась?

Она остановилась, встала на цыпочки и поцеловала его таким долгим поцелуем, что проходивший мимо парень присвистнул.

– Не обиделась, – облегченно выдохнул он, когда она его отпустила.

– Давай сядем, – предложила Марго. – Я должна рассказать тебе все по порядку. Это длинная история, но…

– Конечно, – с готовностью откликнулся он, – конечно.

Под конец она охрипла и начала кашлять. Глеб тут же набросил ей на плечи свою куртку, и долго они сидели молча, слушая низкий, глухой, чмокающий голос реки. Фонари на том берегу отражались в реке золотыми колоннами, и казалось, что под водой живет своей отдельной жизнью прекрасный золотоколонный светлый город, защищенный речной броней от всех бед и напастей.

– Досталось тебе, – сказал наконец Глеб.

– Знаешь, я когда ехала туда, я думала, если все погибли, значит, там будет такая Хатынь, сожгли же целую деревню. И я готова была к этому, я читала про Хатынь, мы в школе учили. 147 человек, 75 детей, я помню, все помнят. А там совсем рядом Плещеницы, километров двадцать, не больше, я в архиве нашла. И там тысячу евреев расстреляли, и ничего, в учебниках не учат, стихов не пишут, памятников не ставят. Почему так?

– Но ты же сказала, что в этой Бринцовке есть памятник.

– В Брицовке, – механически поправила Марго. – Есть. Советским гражданам.

– И что, чем это плохо, памятник советским гражданам? В Хатыни тоже не написано, что памятник белорусам, верно? Люди погибли, им поставили памятник, какая разница, написано на нем «евреи» или не написано?

– Я не знаю, какая разница, – призналась Марго. – Я не могу понять пока. Но я знаю, что она есть.

Снова долго молчали.

– Я тебе не писал, потому что не получалось найти слова, – сказал он. – Я даже думал отправить тебе пустой лист, но не решился.

– Зря, – засмеялась Марго, – это было бы здорово.

Домой она вернулась под утро, пробежала на цыпочках в свою комнату, но спать не хотелось, она залезла на подоконник, обняла колени руками. Все было хорошо, даже замечательно, но ее не оставляло ощущение непонятной тяжести, нависшей угрозы, как бывало перед экзаменами, когда времени оставалось мало и она понимала, что готовиться надо, но заставить себя не могла и так и ходила с неприятным тяжелым чувством неотвратимого наказания. Потом она сдавала экзамен, сдавала хорошо, чудом умудряясь за два-три дня впихнуть в себя все недовыученное, и неприятное это чувство уходило. Забывалось, чтобы вернуться перед следующим экзаменом. Странное чувство, что все в ее жизни могло быть иначе, лучше, интереснее, правильнее.