– Я думала, если ты сегодня не появишься, в милицию пойду, – обиженно сказала Лида. – Сама сказала день, много два, а на целых три дня пропала.

– Я опоздала на автобус, – в который раз терпеливо объяснила Марго. – Пришлось снова ночевать в Остренске.

Он сидели на заднем дворе, Марго за большим столом, Лида – на качелях. На столе лежали пирожки с капустой и луком и стояла большая банка варенья, подарок Катерины. Она проводила Марго до автостанции, всучила на прощанье самодельную холщовую сумку, вкусно пахнущую домашней сдобой. Отговорок слушать не стала, от благодарностей отмахнулась:

– Яна мне нібы сестра была, мама твоя, значит, ты як пляменница. Родня, значит. Приезжай, калi захочешь, завсегда тебе рады.

Кроме пирожков и варенья в сумке оказалась связка сушеных грибов. Ее Марго спрятала в чемодан для матери. Вчера вечером им удалось поговорить по телефону в кредит, звонок дали быстро, мать не забыла, пришла к подруге, и Марго, богачка, которой ничего не стоило потратить десять рублей, целых двадцать минут рассказывала матери, как она поживает, где живет, что ест и чем занимается. Мать скучала, уже второй вопрос ее был, когда обратно. Марго сказала, что пока не знает, но вряд ли позже конца месяца.

Из архива пока ничего не было слышно, и она решила съездить в Кленовичи, на родину Самуила. Надо было сказать об этом Лиде, но Лида все дулась, все отворачивалась, потом сказала с досадой:

– Меня в гастроном не взяли, не надо им. Ну так и мне не надо, я на подстанцию пойду, на завод, меня знакомая обещала устроить. Только она в отпуске сейчас, так я думала – тебе помогать буду, интересно же, как книжку пишут, как материал собирают. А ты уехала.

– Уехала, приехала и теперь снова уеду, – с некоторым раздражением сказала Марго. – Работа есть работа.

– А теперь куда?

– В Кленовичи.

– В Кленовичи? Так это ж совсем рядом со Свидино, где бабушка моя. Ой, давай вместе поедем. Там километров десять ходу, не больше. Зато будет тебе где ночевать. Десять километров ерунда, за пару часов пройдем. А то попутка попадется, там колхозные машины ездят. А бабушка накормит нас, она знаешь как вкусно готовит? И веселее тебе будет. У бабушки в Кленовичах подруга есть, она туда замуж вышла, подруга, конечно, а не бабушка. Может, она что знает, она там всю жизнь жила, никуда не уезжала, представляешь?

– Что ж, давай вместе, – улыбаясь сказала Марго, на Лиду невозможно было долго сердиться.

– Тогда давай чайку попьем и спать завалимся, а то туда автобус только раз в день ходит, с самого ранья, не проспать бы.

Она соскочила с качелей и побежала в кухню ставить чайник. Марго ушла в комнату собираться, открыла чемодан, посмотрела на лежащие на дне Леины письма, на завернутую в газету старую рукопись. Ни письма, ни рукопись она еще не прочитала. Услышанное в Брицовке и Остренске не отпускало ее, она плохо спала, долго не могла заснуть, а когда засыпала, то снились пожары, все время пожары, в таких ярких подробностях, что она даже просыпалась от боли в обожженных руках и ногах, вскакивала с кровати, не соображая, бежала к окну, постепенно успокаивалась, делала несколько глотков из приготовленного с вечера стакана воды, ложилась в кровать и разглядывала до утра потолок, по которому бегали тени деревьев, росших под окном. Ветки двигались, пересекались, сходились, расходились, создавая замысловатые странные узоры, похожие на древние непонятные письмена.

Читать ей не хотелось, писать она тоже не могла, в дневник записывала только факты и даты. Ей хотелось выговориться, поделиться с кем-нибудь понимающим или хотя бы слушающим, но никого рядом не было, только Лида, которая явно не годилась для подобных откровений.

Утром, наскоро выпив чая с пирожками, они потащились на автовокзал. Марго, разбитая очередной бессонной ночью, хотела вызвать такси, но Лида ее отговорила, сказала, что это совсем рядом, совсем туточки. Пришлось тащиться пешком, отчаянно зевая и шаркая вялыми ногами.

В автобусе ей повезло, она успела задремать, прежде чем ее укачало, потом совсем заснула, так крепко, что, когда Лида ее разбудила, она никак не могла понять, где находится и что здесь делает.

Автовокзала в Свидино не было, только крытая шифером остановка на окраине деревни. Пройдя по главной улице – Ленинской, мимо выкрашенного в жизнерадостный зеленый цвет сельпо, мимо одноэтажной школы белого кирпича, мимо такого же одноэтажного Дома культуры и мимо почты, они свернули в узкий проулок, заросший травой. Здесь каменных домов не было, только деревянные, крепкие, основательные, с непривычно срезанными крышами, с разноцветными лавочками возле узких калиток в высоких крашеных заборах.

У желтого с синим забора в конце переулка Лида остановилась. Уверенно, по-хозяйски открыла калитку, прошла к дому по узкой, засыпанной галькой тропинке между грядок, крикнула:

– Бабуля? Ау, это я!

На крик вышла из-за дома высокая статная старуха в цветастом платье, Лиду расцеловала, Марго пожала руку, ни о чем не спрашивая, только поглядела внимательно и представилась:

– Софья Ивановна.

– Это Рита, – объяснила Лида. – Она писатель, представляешь, бабушка, настоящий писатель. Мы с ней в по…

Она осеклась, и Марго подхватила:

– В потемках познакомились. Представляете, приезжаю я в Могилев в командировку, а мест в гостинице нет. Я, конечно, расстроилась ужасно, бреду в темноте, неизвестно куда, ничего не замечаю – и как налетела на Лиду, так столкнулись, что у обеих шишки на лбу.

Лида смотрела на нее во все глаза, слегка приоткрыв рот, потом за бабушкиной спиной показала большой палец.

Софья Ивановна улыбнулась, еще раз внимательно посмотрела на Марго, и Марго поняла, что старуха не поверила ни одному ее слову. Начало было не слишком удачным.

– Прошу в дом, – пригласила старуха, – вы, наверно, голодные.

– Очень-преочень, бабуль! – торопливо подтвердила Лида.

– Как твой институт? – поинтересовалась старуха.

– Провалилась, – беспечно сказала Лида.

– Родителям сообщила?

– Пока нет.

– Ругать-то меня будут, не тебя, – вздохнула старуха.

– Ну, бабуль, разве я виновата. Я всего-то две запятых забыла поставить, и в слове «жестяный» два «н» написала. А они мне трояк влепили.

Старуха протянула Лиде глиняную миску, велела:

– Иди огурцов нарви, штуки три, и помидор тоже. Сейчас обедать будем.

Лида ушла, старуха выждала, пока за ней закроется дверь, повернулась к Марго, спросила:

– А теперь скажите мне, пожалуйста, как вы на самом деле познакомились с моей внучкой?

Марго замялась, старуха сказала, не сводя с нее проницательного, насмешливого взгляда:

– Я вам помогу. Вы познакомились в Москве. Вы обе поступали в театральный институт. Или в киношный. Так?

– Не совсем, – с облегчением сказала Марго. – Мы познакомились в поезде, и Лида предложила мне у нее пожить. Я действительно приехала в командировку и действительно пишу книгу.

– Таки ездила она в Москву? А и славно, там ей дали по носу, больше задирать его не будет.

– Мне кажется, она очень… эмоциональный человек. Из таких выходят хорошие артисты, – осторожно заметила Марго.

– Из одного хотения артистом не станешь. Тут еще умение нужно.

– А вы не боитесь, что она потом будет упрекать вас?

– Меня-то за что? – удивилась старуха. – Это пусть с отцом-матерью разбирается, я-то, как поняла, что она в Москву навострилась, так нарочно в деревню уехала. Как по мне – так пусть пробует. Не парень, в армию не возьмут, хочет дурью маяться – дело ее, пусть мается.

Вошла Лида, посмотрела подозрительно на них обеих.

– Что смотришь? – спросила бабушка. – Я твои секреты и так знаю, без Риты. На сочинении провалилась, говоришь?

– Ну, не только, – понурившись, призналась Лида. – Но я, бабуль, на будущий год снова попробую. Я работать пойду, денег заработаю и снова поеду.

– Жизнь твоя, решать тебе. А я про то знать не знаю и ведать не ведаю, – отрезала старуха. – Как родители вернутся, мне не жалуйся.

– И не буду, – буркнула Лида, достала из шкафа доску и принялась резать хлеб, громко, сердито стуча ножом по доске.

За обедом Софья Ивановна расспрашивала Марго – какую книгу пишет и что надеется найти в здешних краях. Марго объяснила, старуха задумчиво пожевала губами.

– Рихтер, Рихтер… Вроде были в Кленовичах Рихтеры. Это вам лучше там на месте расспросить.

– А мы так и собирались, бабуль, мы завтра с утра в Кленовичи пойдем, к бабе Тане. Она же там всех знает, правда?

Старуха не ответила, только как-то особенно пристально глянула на Марго:

– Говорите, в Брицовке были? Что ж вы там накопали?

– Мне рассказали историю гетто.

– Стало быть, знаете эту историю?

Марго кивнула, старуха еще немного подумала, глядя в стену поверх Марго, сказала:

– И вправду, с Татьяной бы вам поговорить, она всю войну в Кленовичах прожила. Да нет уж ее, Татьяны Михайловны моей, прошлой зимой померла.

– Ой, бабушка, а я и не знала, ты мне не рассказывала.

– Того, что я тебе не рассказывала, не на одну, на целый шкаф книг хватит, – усмехнулась старуха. – Муж у ней остался, Гриша, Григорий Казимирович. Спросить его можно, да он не больно до разговоров охоч. Не захочет говорить – вы и не лезьте.

– Мы не будем, бабуль, мы очень осторожно.

– Ты – да осторожно? – усмехнулась старуха.

Рано утром, с петухами, они отправились в Кленовичи. Шли по пыльной дороге меж полей. Левое поле было скошено, и стерня топорщилась редкой жесткой щетиной, на правом поле еще шумели густые колосья, стоящие так плотно, что, если смотреть издалека, поле казалось спиной какого-то огромного пушистого зверя.

– Ты знаешь, что это: рожь, пшеница, овес? – спросила Марго.

– Не-а, – беззаботно откликнулась Лида. – Я ж городская, я в деревне только летом. Бабушка мне каждый раз заново объясняет, только мне ни к чему, так я и не помню.

Через два часа с одной короткой передышкой они дошли до деревни. Кленовичи умирали, это было ясно даже такому недеревенскому человеку, как Марго. Каждая вторая изба стояла с заколоченными окнами, с заросшим садом. На дверях сельпо висел здоровенный замок, на улицах было пусто. Пусто было и перед конторой, рядом с которой стоял самый ухоженный из домов. Хозяина не было, пришлось ждать его несколько часов. Марго сидела на лавочке, опираясь спиной на крепкий забор, слушала, закрыв глаза, Лидину смешную болтовню, время от времени лениво откусывала от большого красного яблока, выданного Софьей Ивановной на дорожку. Через два часа даже Лида устала болтать, сказала, что сбегает в сельпо, посмотрит, может, открыли. Марго кивнула, не открывая глаз, и приготовилась наслаждаться четвертью часа тишины, но минуты через три почувствовала чье-то присутствие. Не услышала, а именно почувствовала, открыла глаза, увидела невысокого седого старика, вскочила, спросила:

– Вы – Григорий Казимирович?

– Ну я, – ответил старик, делая шаг к калитке рядом с лавочкой.

– Софья Ивановна меня к вам направила, – торопливо, чтобы успеть прежде, чем он закроет калитку, сказала Марго.

– Проходи, – после короткой паузы сказал старик.

В дом он ее не позвал, сел на лавочку в саду, посмотрел выжидающе.

– Софья Ивановна сказала, что вы были здесь во время войны, в Кленовичах И можете рассказать. Я пишу книгу о семье Рихтер. Помните, была в Кленовичах семья такая, Рихтер?

Старик не ответил, поднял с земли сухую сучковатую ветку, достал из кармана перочинный ножик, раскрыл, принялся строгать.

– Может быть, вы могли бы мне рассказать о них, – попросила Марго.

– Нечего рассказывать. Немцы пришли, явреев всех у гетто угнали, партизанские семьи повешали, коров позабирали, зерно позабирали, вот и весь сказ.

– Но вы их помните, Рихтеров?

– Лейбку-сапожника помню. Только их не ищи, нету их. Усех постреляли. Кого сразу, а кого попозднее, а только усех постреляли, не ищи.

– У Лейба был младший брат, Исаак, может быть, вы тоже помните?

Старик закрыл ножик, отбросил палку.

– Иска-одноногий? Его тоже постреляли и усю сямью яго. Только малодшы хлопчик остался, Шмулька. Убег, в лесах ховался, партизанил потом. Вот он вроде выжил. Не, точно выжил, он еще приезжал сюды после войны, не упомню, в яком годе. Приезжал, у бабки Ядзи жил, на кладбище ходил. Я с им не говорил.

– А эта бабушка Ядзя, она еще жива?

– Бабка Ядзя? Живехонька.

Марго подождала, не скажет ли он еще чего-нибудь, но старик снова открыл ножик и поднял с земли недоструганную палку.

– А где она живет? – спросила Марго.

– За сельпо, – не поднимая глаз от палки, буркнул старик. – Направа свернуть – як раз ее дом будет.

– Могу я вас попросить, Григорий Казимирович? Если вдруг вы что-то еще вспомните, дайте знать Софье Ивановне, а она мне передаст. Я приеду и запишу.

Старик не ответил, только глянул коротко исподлобья и тут же опустил глаза. Марго попрощалась, вышла на дорогу. Аккуратно прикрыла за собой калитку. Отходя от дома, она услышала треск и обернулась. Старик неподвижно сидел на лавке, глядя в землю, держа в руках два обломка белой гладкой палки.

Лида ждала за калиткой. Ближайший дом за сельпо, маленький, едва различимый за огромным дубом, росшим перед забором, старый, но со свежевыкрашенными окнами, стоял посреди такого же старого, но опрятного сада с белеными стволами, с подрезанными ветками, с ровными клумбами флоксов и анютиных глазок под каждым деревом. На завалинке сидела такая же аккуратная старушка, в белом платке поверх прибранных седых волос, в блестящих калошах на босу ногу, в зеленом с белыми ромашками платье.

– Здравствуйте, – сказала ей Марго. – Вы бабушка Ядвига?

– Я буду, – сказала старуха, – Мацкевич Ядвига Викентьевна.

– Меня зовут Маргарита Бородина, я собираю материал о семье Рихтеров, которая жила до войны в вашей деревне, – я пишу о них книгу. Может быть, вы помните о них что-то?

– Якую такую книгу?

– Книгу о семье Рихтеров, которые жили в вашей деревне. Братья Лейб и Исаак, с детьми и женами.

– Еще Итка была и Хьенке.

– Так вы их помните? – обрадовалась Марго.

– Няма каго памятаць. Няма іх усіх. Немцы ўсіх расстралялі. Нікога няма.

– Но сын Исаака Шмулик, он же спасся. Он же приезжал в деревню после войны?

– Приезжал, жил у мене. На магілу ходил, плакал.

– А вы не помните, что он говорил, что рассказывал?

– Того полицаю искал, что усю яго сямью застрелил.

– Роман Бабарыко?

– Ён. Зверь, не человек.

– А зачем от… Шмулик его искал? Что он хотел?

– Убить яго хотел. Не нашел, дзякуй богу, не став убивцем. А больше не слыхала о ем. Все, сказав, баба Ядзя, не вярнуся больш сюды, не хачу, няма тут для мяне нічога.

Она вздохнула, перекрестилась и замолчала, мелко-мелко качая головой.

– Может, адрес он вам оставил, письма писал? – спросила Марго после долгого молчания.

Старуха покачала аккуратной седой головой в белом платке:

– Ни. Та я ж ему и сказала, читаю плохо, не разберу, вот калі приехать захочешь – завсегда пожалуйста.

– А брат у него был старший, Яков, он вроде сбежал?

– Янке? Сбежав, до армии падаўся. Так и пропал.

– А Тувия? Сын Лейба?

– Не ведаю, – сказала старушка. – Адно ведаю, у селе Рихтеров няма.

– Ядвига Викентьева, может, Шмулик вам рассказывал, как он из гетто спасся?

– У трэбу ён схаваўся. Как шум поднялся, ён на чердак, оттуда на крышу да в трэбу. Такой верткий был хлопчик, быстрее всех у селе бегав. Ночью слез да задами у лес збегшы, да партызан. Три месяца по лесу шастав, потом пожалели его партызаны, у отряд взяли. Сапоги он чинил, чуни делав. Лапти плел, мастак был лапти плесть. Валенки плел, из соломы. Смех, а не валенки, а все лучше, калі нічога няма.

– А про Бабарыко этого вы ничего не знаете?

– Ён зверь был, чистый зверь. Ён не местный был, с Брицовки, с колхозу. По деревням ездив, дитев у гетто стреляв. Как немцы почали драпать, полицаи все с ними ўгразаліся, а ён не мог – у его хвароба приключилась в кишках. Ён три дни у хате лежав, а потом пропал. Долго его искали. Можа, прикончил его кто, убив и зарыв як собаку. Можа Шмулик убив, да мне не сказав.

– Сколько ему лет было, этому Бабарыко?

– Ды хто ж ведае, я ж кажу, нездешний ён. Годов тридцать яму было. Малады быв, здаровы.

– И больше вы от Шмулика ничего не слышали?

– Кажу ж тебе, неписьменная я, и прочесть няма кому, и почтальон к нам не ходит. Уся молодежь на усадьбу перебралась, одни старики тут остались. Укрупнение называется. И нас хотели на усадьбу, да мы с Григором уперлись, помрем, где жили, и все тут.

– Можно вас попросить, Ядвига Викентьевна, если вы вдруг что-то еще вспомните, скажите Григорию Казимировичу, а он мне передаст, и я приеду. Я три недели буду в Белоруссии.

– Григору? – удивилась старушка. – Ты яго знаешь?

– Он меня к вам и послал.

– Ды не ўспомню я нічога. Старая ўжо ўспамінаць.

– Ну мало ли, – сказала Марго. – Спасибо вам, вы мне очень помогли.

– Тебе дзякуй, хоть поговорила трошки, инший день и слова не вымолвишь.

Марго попрощалась, вышла на заросшую травой улицу.

– Ну как, помогли они тебе? – спросила Лида.

– Я, наверно, плохо расспрашиваю, – скорее себе, чем ей, ответила Марго.

– А как еще надо расспрашивать? – удивилась Лида.

– Так, чтобы людям захотелось рассказать.

– Так они же рассказывают.

– Они помнят больше, чем думают. Просто надо уметь это вытащить.

– Наводящие вопросы задавать? – догадалась Лида.

Марго кивнула. Последние пять дней вымотали ее так, как не выматывал ни один урок, ни один поход. Как при ожоге, когда каждое неосторожное движение вызывало боль, так и сейчас боль была везде, только ожог был внутренний, невидимый и боль вызывали слова.

По пути обратно даже Лида молчала, и Марго была ей благодарна за это молчание. На полпути они свернули с дороги в небольшую, на пять деревьев, рощицу, сели на траву. Лида достала бутерброды, Марго прислонилась к стволу, закрыла глаза. Может быть, Владик прав и не нужно было искать, не нужно было впускать в душу весь этот мрак, эту боль, ведь это навсегда теперь, до конца. Родителей нет. Она не помнит их, не знает, какими они были людьми, какими родителями. Картинка не складывается, а тогда – какой смысл? Еще не поздно вернуться в Могилев, а оттуда в Корачев и пойти с Ленкой в какой-нибудь поход, судя по всему, их последний общий поход.

Но думая так, она понимала, что назад дороги нет. Полная женщина с печальными глазами и длиннолицый лопоухий мужчина навсегда поселились в ее душе, и, пока она не поймет, что с ними произошло, покоя ей не будет.

– Интересно, – сказала вдруг Лида, – откуда берутся такие Бабарыки? И фамилия-то какая зверская, словно нарочно ему придумали.

– Каждый день кто-нибудь где-нибудь закалывает свинью или сворачивает голову гусю и спит спокойно, – сказала Марго. – Почему же такой Бабарыко не может спать спокойно?

– Тю! То ж гусь или хряк, то не человек.

– А если тот же Бабарыко убедил себя, что евреи не люди?

Лида задумалась. Марго наблюдала за ней сквозь полусомкнутые ресницы, догадываясь, каким будет следующий вопрос.

– Почему евреев все не любят? – спросила Лида, и Марго улыбнулась невольно, но отвечать не стала, только пожала плечами.