«Ту-да, ту-да, – стучали колеса поезда. – Ту-да, ту-да». Марго смотрела в окно, на усталую желтоватую зелень и выгоревшее небо конца лета. Редкие березы, протыкавшие тут и там тяжелый, плотный папоротниковый ковер, сменились густым подлеском, потом и сам лес подступил к дороге: широкие ели, опустившие к земле тяжелые лапы, словно натруженные шершавые руки; сосны, высокие и прямые, как огромные колонны; корявые мощные дубы со змеящимися во все стороны ветками. Лес всегда успокаивал ее, он был неизменен, такие же сосны и дубы росли рядом с античными храмами и вокруг средневековых замков, и оттого, что в мире есть что-то неизменное, постоянное, почти вечное, жить становилось не так страшно. Ей всегда казалось, что слова «дерево» и «древность» были однокоренными неслучайно.

На вокзал ее провожал Глеб. Встретились они на Ленкиной свадьбе, за день до отъезда, встретились неожиданно и так обрадовались друг другу, что уже после третьего тоста Марго ушла из-за центрального стола, где ей, как подружке невесты, положено было сидеть. Ушла, сняла с себя дурацкую красную ленту через плечо, которую нацепили на нее в загсе, и села рядом с Глебом, за стол друзей жениха. Ленка кивнула издали и показала большой палец. Со свадьбы они ушли последними, оставив в зале только Ленкиных родителей и Серегину мать, собиравших в сумки недопитое и недоеденное. Долго бродили по городу, дошли до набережной, опустились на прохладные влажные ступени широкой лестницы. Пара школьников, сидевших в обнимку у самой воды, покосилась на них недовольно.

– Я завтра уезжаю, – сказала Марго. – В Белоруссию.

– Надолго?

– Не знаю. Недели три – месяц.

– Можно спросить, зачем?

– Это очень сложно, Глеб. Я же сказала тебе, объясню в декабре.

– Но если уж мы встретились.

– Если уж мы встретились, – задумчиво повторила Марго.

С реки тянуло сыростью, было холодно даже в Глебовом пиджаке, но уходить не хотелось. С ним можно было молчать, редкое, очень ею ценимое качество.

– Это долго объяснять. Долго объяснять, трудно объяснить. Не время сейчас и не место, – сказала она наконец. – И я сама еще не все понимаю.

– Я могу помочь?

– Разве что донести чемодан, – засмеялась Марго, но он не подхватил шутку, спросил серьезно:

– Во сколько у тебя поезд?

– Зачем я тебе сдалась? – спросила Марго. – Разговариваю загадками, встречаться не хочу, о себе не рассказываю, о тебе не расспрашиваю.

– Не знаю, сам удивляюсь, – усмехнулся он. – Каждый день о тебе думаю все эти три месяца. Нужная часть, как в головоломке.

– В какой головоломке? – не поняла Марго.

– Танграм, например. Чтобы его сложить, нужны все семь частей, и только эти семь частей, и ничего, кроме них.

– И в какой головоломке я нужная часть?

– В моей картине жизни. Без тебя больше не складывается.

«Мы всего шесть раз виделись», – хотела сказать Марго, но промолчала, просто погладила его по руке. Он взял ее руку в свои, спросил:

– Но писать тебе можно будет?

– Могилев, главпочтамт, до востребования.

– Кому?

Марго засмеялась, он посмотрел удивленно.

– Вот видишь, – сказала она, вставая. – Даже на этот вопрос нет простого ответа. Пиши Бородиной Маргарите Алексеевне.

У подъезда, прощаясь, Марго встала на цыпочки и поцеловала его. Он подхватил ее на руки, и высвободиться она смогла только через четверть часа, вбежала в подъезд, не зная, от него ли бежит, от себя ли, поднялась на площадку между первым и вторым этажом и долго смотрела, как темная высокая фигура кружила по двору, сидела на лавочке, стояла под окнами. С рассветом он ушел, она спустилась на первый этаж, осторожно открыла дверь, прошла на цыпочках в свою комнату и заснула, едва успев стащить платье.

– Видно, свадьба веселая была, – заметила мать, когда в полдень Марго вышла из душа.

– Очень веселая, – согласилась Марго. – Напрасно ты не пошла.

– Да я там не знаю никого.

– Неправда, и тетю Веру ты знаешь, и дядю Витю. И с Серегиными родителями десять лет на родительских собраниях сидела.

– То когда было. Теперь уж они и не вспомнят, нужна я им. Никому я не нужна, даже тебе.

– Мам, ну как тебе не стыдно?

– А чего мне стыдиться? Была бы нужна, не поскакала бы за тридевять земель неведомо чего искать.

– Мам, – устало сказала Марго, усаживаясь за стол. – Я же тебе объясняла.

Мать не ответила, поджала обиженно губы, села в угол, обмакнула в чай сушку.

– Значит, так, – учительским голосом произнесла Марго. – Я буду звонить тете Гале раз в неделю. Она будет приходить к тебе дважды в неделю. Если у тебя что-то заболит, у тебя есть телефон Светы Тарпищевой, она обязательно поможет. Если трубу опять прорвет, позовешь соседа со второго этажа, я с ним говорила.

– Как же, буду я чужим людям докучать, – глядя на сушку, пробормотала мать.

– Мам! – не выдержала Марго. – В прошлом году я уезжала в отпуск, и в позапрошлом, и до того, и все выжили. Ну что ты как маленькая?

– А ну как не вернешься, – сказала мать и всхлипнула.

– Ну почему я не вернусь? Почему?

Мать отмахнулась, вытерла фартуком слезы, Марго отправилась собирать чемодан.

В четыре часа в дверь позвонили. Марго побежала открывать – в дверях стоял Глеб.

– Я бы пришел на вокзал, но ты не сказала, каким поездом едешь, – выпалил он, и Марго посторонилась, пропуская его в комнату. Может, и неплохо, что мать будет знать о нем.

– Мам, – сказала она матери, выглянувшей из кухни, – познакомься, это Глеб. Ольги Петровны внук, помнишь, в больнице?

Мать ахнула, стащила фартук, пригладила волосы, представилась, церемонно, лодочкой, протягивая руку:

– Бородина Антонина Петровна.

– Пьем чай, и на вокзал, – приказала Марго.

Мать засуетилась, полезла в сервант за парадными чашками и блюдцами, достала коробку мармелада.

– Я не принес ничего, – извинился Глеб, – я…

Марго закрыла ему рот ладонью, потащила на кухню, усадила за стол.

– Это вы с Ритой с больницы знакомы, Глеб? – поинтересовалась мать, разливая чай.

– Да, три месяца.

– Надо же, какая секретница, не сказала мне ни слова. А кем вы работаете?

– Мам!

– Я инженер, работаю в проектном институте.

– Рита учительницей работала. А теперь не знаю уж, что с ней будет.

– Мам!!

– Да молчу, молчу, – сказала мать с досадой. – Будто переменится что, если я скажу.

На вокзал они приехали рано, потому что мать настояла, что выезжать надо за два часа. Сама она ехать отказалась, объявила, что не желает на людях слезы лить. Выпили по бокалу вина в вокзальном ресторане, Глеб помог ей занести в вагон чемодан, забросил его на багажную полку. Сидевшая напротив пожилая женщина разглядывала их с нескрываемым любопытством, и Марго вышла с ним в вагонный тамбур, быстро, едва касаясь, поцеловала и велела:

– Все, иди.

Потом вернулась в вагон, залезла на свой верхний этаж и долго лежала, ни о чем не думая, ничего не вспоминая, просто слушая стук колес.

В Москве у нее была пересадка. Раньше, в прежней жизни, она побежала бы по музеям, по галереям, по книжным магазинам. Сегодня, перебравшись на Белорусский вокзал и оставив там чемодан, она вышла на привокзальную площадь и спросила у первого встречного, как попасть в ближайший парк. Выйдя на Садовое кольцо, по Петровке она дошла до сада «Эрмитаж», забралась в самый дальний угол, открыла книжку, подаренную Ленкой на прощанье. Не читалось. Вот уже три месяца не читалось, не писалось, не придумывалось. Как будто она рождалась в этот мир заново и должна была учиться всему заново: заново увлекаться прежними или новыми увлечениями, заново дружить со старыми друзьями, заново выбирать себе дело. «Заново влюбляться», – подумала она и покраснела. Еще в вагоне, в сером предрассветном сумраке она решила не думать о Глебе до конца путешествия, и на тебе, подумала в первый же день. Убрав книгу, она достала ручку и тетрадь. В старой, довоенной еще книжке «Как стать писателем», раскопанной в букинистическом лет пять назад, она вычитала, что писать надо каждый день, даже если в конце дня все написанное летит в корзину. Пять с лишним лет она следовала этому правилу, исписывая по общей тетради в месяц, регулярно посылая рассказы в журналы и столь же регулярно получая вежливые и не очень отказы. Но колесо, которое должно было раскрутить ее и вынести на орбиту, прокручивало. Она напоминала себе то об «Унесенных ветром», отвергнутых сорока издательствами, то о Брэдбери с его восемью тысячами отказов и продолжала писать и посылать. И вдруг жизнь поменялась так резко и круто, что ее вынесло, выбросило из колеи и вот уже три месяца не получалось в нее вернуться.

Она открыла тетрадь, новую чистую тетрадь, пахнущую деревом и свежестью, крупно, размашисто написала в центре первой страницы «Дневник моего путешествия», перелистнула, на второй странице вверху написала «День первый. Москва. Сад „Эрмитаж“».

Посидев еще немного над пустым листом, она закрыла тетрадь и целый час разглядывала людей на соседних лавочках, придумывая им биографии – давняя, с детства любимая игра. Потом встала, дошла до Доски почета передовиков труда Свердловского района и долго изучала ее. У всех передовиков были необыкновенно серьезные лица, будто они только что узнали печальную новость или им предстояло совершить что-то трудное и неприятное. С другого конца парка слышались раскаты смеха, там выступал на летней эстраде какой-то юморист, но Марго его шутки не показались смешными.

В первом классе после очередной простуды у нее возникло воспаление десен, называвшееся по-научному красивым словом гингивит, и начисто исчезло чувство вкуса. Что бы Марго ни ела, какой бы вкусностью ни пыталась соблазнить ее мать, ощущение было, будто она жует бумагу, сухую, жесткую и безвкусную. Вот так же ощущала она себя теперь. Понимала, что происходит что-то важное, Ленкина свадьба, например, или увольнение с работы, но ничего, ни радости, ни печали, не испытывала, только тусклую серую усталость и желание, чтобы ее не трогали. Постояв у эстрады еще немного, она обошла «Эрмитаж» кругом, дошла до Елисеевского магазина, выстояла двухчасовую очередь и купила палку сырокопченой колбасы и коробку конфет. Из магазина она отправилась обратно на вокзал, по дороге съев мороженое и купив с лотка два пирожка. В вагон она вошла первой, села к окну, надеясь, что ей снова повезет и попутчики будут такими же неразговорчивыми, как и прежние, домосковские. Не повезло. Молодая девушка, почти девочка, занявшая место напротив, едва усевшись, спросила:

– А вы в Могилев едете?

– Да, – отрезала Марго, и тоном, и видом давая понять, что поддерживать разговор не хочет и не будет.

Девушка замолчала, но через четверть часа не выдержала, спросила снова:

– Вы в Могилев по делам или в гости?

– По делам.

– Первый раз у нас будете?

– Первый.

– А сами откуда?

– Из Корачева.

– Красивый город Корачев?

– Думаю, что Могилев не хуже, – невольно улыбнулась Марго.

– Могилев очень красивый, – убежденно сказала девушка. – И театр у нас замечательный. И кинотеатр новый «Кастричник», широкоформатный. И парк. А вы на завод в командировку, да? На «Химволокно» или на «Электродвигатель»?

– Я в архив еду, искать документы об… одной семье, для своей книги, – сказала Марго и сама удивилась тому, что сказала.

– Вы писатель? – с придыханием спросила девушка и села ровнее.

– Начинающий. Это моя первая книга.

Вошла запыхавшаяся пожилая пара, села у окна, отогнав Марго и девушку, достала завернутые в вощеную бумагу бутерброды, термос, вареные яйца в льняном мешочке. Девушка сглотнула слюну, Марго протянула ей один пирожок. Та взяла, кивнула благодарно, откусила полпирожка разом. Пожилая пара доела, начала укладываться, Марго пересела к девушке, спросила:

– Как мне от вокзала добраться до гостиницы?

– До какой? У нас целых три, одна новая, прямо вот только построили, «Юбилейная» называется. А еще есть «Могилев» и «Днепр».

– Поближе к улице Челюскинцев, к архиву.

– К Челюскинцам «Юбилейная» ближе. Новая. Не знаю только, будут ли места, никогда там нет, говорят.

Марго пожала плечами.

– А я домой еду, – объяснила девушка. – В институт поступала в Москве. Провалилась.

– В какой?

– В театральный. Вы не думайте, я не просто так. Я четыре года в самодеятельности играла, в народном театре, в ДК железнодорожников. Я Тусю играла в «Надежде Миловановой» и Катю в «Московских каникулах». Мне даже главные роли давали, Валентину, например, «Валентин и Валентина», знаете?

– Знаю, – улыбнулась Марго. Невозможно было не улыбаться, с ней разговаривая.

– А на экзамене так разнервничалась, прямо ни слова не могу сказать, хоть плачь. Но это ничего, с первого раза редко у кого получается. На будущий год опять поеду, я уж опытная буду. А вы где учились? Где на писателя учат?

– Я училась на историко-филологическом. Но на писателей там не учат, скорее на журналистов, на историков.

– Вот и я думаю, – сказала девушка, забавно округляя глаза, – как же можно на писателя учить, для этого талант же нужен. А как вы знаете, что у вас есть талант? Я вот не знаю про себя, кто говорит, что есть, а другие – что нет. Папка, например. Хорошо, что они с мамой на вахте, а то бы он меня не пустил. А так я с бабушкой живу, а ей все равно, она на все лето в деревню уезжает, ей в деревне больше нравится, это ее родители в город вытащили, за мной приглядывать, когда на север завербовались. Но она хорошая, не вредная.

Пожилая пара улеглась, говорить стало неловко. Марго забралась наверх и долго лежала, слушая, как вертится и вздыхает девушка на соседней полке. Проснулась она рано, спрыгнула вниз. Пожилой пары не было, только девушка сидела напротив, что-то сосредоточенно обдумывала, потом решилась, выпалила:

– Зачем вам в гостиницу ехать, давайте лучше ко мне. Я одна, дом большой, и сад у нас. Вы не думайте, я вас в отдельную комнату поселю, в родительскую. В гостинице дорого и питаться по столовкам нехорошо, а дома мы в четыре руки быстро сварганим. И еще неизвестно, кого подселят к вам, вдруг она храпеть будет или воровка.

Марго вспомнила свой гостиничный опыт двухлетней давности, когда они с Ленкой вдвоем отправились по Золотому кольцу – номера на четверых, обшарпанная мебель, кувшин с несвежей водой, застиранное постельное белье с инвентарными номерами, грязноватый душ в конце коридора, тараканы.

– А телефон у вас есть?

– Есть. Уже два года как есть. Родители, когда уезжали, мама все говорила, как я Лиду одну оставлю, а папка пошел к дяде Коле Коновалову, это его друг школьный, он теперь в горисполкоме работает, и дядя Коля нам устроил, а то в частный сектор они не любят ставить.

Марго задумалась. Спать в отдельной комнате, иметь под боком телефон, наверняка и стол нормальный найдется. Если не заладится, всегда можно уйти в гостиницу. Было немножко странно, что ее приглашали после короткого вагонного знакомства, но, может быть, девочке одиноко и тоскливо после провала и не хочется общаться с поступившими одноклассниками.

– Хорошо, – решилась она. – Только все расходы пополам. Кстати, меня зовут Рита. И давай на «ты». Ты Лида, верно?

С вокзала они долго ехали на автобусе. Так долго, что Марго начала жалеть, что согласилась. Лида о чем-то думала, вздыхала, хмурилась, и Марго не выдержала, сказала:

– Если ты передумала, это не страшно. Я тоже импульсивная, бывает, что сначала ляпну что-нибудь, а потом жалею.

– Я не передумала, – пробормотала Лида, глядя в запыленное автобусное окно. – Просто я… У меня деньги кончились. Совсем. И я просить никого не хотела, чтобы родителям не нажаловались. И думала, если квартирантов пустить… А вы, наверно, решили, что я такая хорошая, просто так вас к себе зову, а я не просто так, я ради денег.

– Я же сама тебе предложила деньги, – напомнила Марго. – Мне в любом случае это удобнее, чем гостиница.

Очень хотелось смеяться, но у Лиды был такой несчастный вид, что приходилось сдерживаться.

– Вы не сердитесь?

– Вовсе нет, я рада. Для меня так даже лучше, проще – за деньги. И, пожалуйста, давай на «ты».

Лида улыбнулась несмело, все еще глядя в окно, Марго заметила:

– Похоже, от вас до центра далеко.

– Да нет, что вы, ты то есть, совсем недалеко. Просто автобус кругом едет, с вокзала же, всех развозит. Нам через две остановки выходить.

Улица шла вдоль речки, узкой и неглубокой по сравнению с Корачинкой, но веселой и чистой. По крутому – горкой – бревенчатому мостику они перешли на другую сторону, дошли до конца улицы. Дом был большой, красивый, с голубыми резными наличниками на двери и окнах, с такой же резной кружевной лобовой доской над крыльцом.

– Это папка, – сказала Лида, – у него руки просто совсем золотые. Он все умеет.

В доме пахло пылью и яблоками. Бросив чемоданы и умывшись, они отправились в гастроном.

– Я как уезжала, все подъела, – объяснила Лида. – Страсть как не люблю еду выкидывать, у нас никто не любит.

Гастроном Марго удивил. К разнице между корачевскими и московскими магазинами они привыкла давно, но то, что в захолустном Могилеве в обычном гастрономе без всяких талонов лежали колбасы и сыр, масло и сметана, показалось ей обидным. Лидиным землякам, судя по всему, не приходилось выстаивать часы в очередях или получать скудную норму по талонам, которые мать упорно называла карточками, но вместо того, чтобы радоваться, что есть еще на свете такие места, Марго обиделась за Корачев. Лида набрала в авоську пару буханок хлеба, пару бутылок молока, пачку сосисок, в овощном отделе им взвесили несколько килограмм картошки, в гастрономическом – немного колбасы и сыра.

– Больше не донесем, – сказала Лида. – Да и денег уже и так полно потратили. Вы… ты не думай, как я деньги от родителей получу, я тебе сразу отдам, просто бабушка, когда в деревню поехала, она мне на два месяца оставила, а я в Москве все и потратила.

Марго потрепала ее по плечу и достала кошелек.

После то ли позднего обеда, то ли раннего ужина они вышли на веранду, сели на лавку. Было не по-городскому тихо, только перекликались поблизости птицы, «куда-куда» резко, пронзительно высвистывала одна, «ш-ш-ш-сюда-ш-ш-ш-сюда» умиротворяюще шелестела в ответ другая. Дул легкий, едва ощутимый ветерок, старая яблоня, утыканная яблоками, как новогодняя елка игрушками, протягивала на веранду свои узловатые щетинистые ветви. Может быть, так и надо жить писателю, подумала Марго, на земле, в тишине, а не в огромном каменном муравейнике, где за чужим жужжанием себя не расслышать. Может, здесь она снова начнет писать.

– Я очень рада, что ты меня позвала, – сказала она Лиде. – В гостинице я бы писать не смогла.

– А о чем твоя книга?

– Об одной семье, там почти все погибли в войну.

– У меня тоже два деда на войне погибли. Один погиб, второй без вести пропал. Который погиб, его жена, бабушка моя вторая, от горя умерла. Правда-правда. Мне папка рассказывал.

– Вы давно в Могилеве живете?

– Давно. Папкина прабабка уже жила, а дальше не знаю.

– И в войну здесь жили?

– Ага. Только мама и папка не помнят почти ничего, маленькие были. А бабушка не рассказывает, не любит. Даже когда мне в школе надо было, для боевой и трудовой славы, ничего не рассказала. Говорит, что никакой славы не надо ей.

Помолчали, Лида зевнула раз-другой, выговорила сквозь зевоту:

– Пойду я спать, что ли. Устала, и встали мы рано, и день такой длинный.

Она ушла, а Марго еще долго сидела, глядя на лениво оседающее в кусты золотисто-рыжее солнце, наблюдая, как медленно сгущается и темнеет воздух вокруг, превращая четкий прорисованный дневной мир в мир ночной, смутный, неясный, тревожный.

Утром она отправилась в архив, в стол справок, где милая женщина, похожая на Веру Марецкую в фильме «Сельская учительница», объяснила ей, что документы надо заказывать заранее, что делается это по специальному запросу от предприятия или учреждения и на руки не выдается, только в читальный зал, не более десяти единиц хранения в день.

Марго протянула ей справку из школы, подтверждающую, что учительница 23-й школы города Корачева Бородина М.А. ищет в архивах информацию о семье Рихтеров, проживавшей… каковая информация необходима для школьного музея трудовой славы.

Справку эту Марго напечатала сама, и понадобилась немалая ловкость рук и все ее обаяние, чтобы Надежда Николаевна, школьная секретарша, шлепнула на нее печать.

Архивная женщина внимательно прочитала справку, посмотрела с сомнением на Марго, произнесла медленно:

– Ну хорошо, но какие вам нужны документы?

– Я не знаю, – призналась Марго. – Что вы мне посоветуете?

– Рихтер, Рихтер… Это немцы? – спросила женщина.

– Евреи. Еще Краверские, девичья фамилия жены. Тоже евреи.

– Тогда можно попробовать раввинские списки от казенного раввина, но у нас их почти нет, большая часть уничтожена во время войны. В карточках переписи можно поискать, в документах по месту работы. Вы знаете, где они работали?

– Деревообрабатывающая артель деревни Кленовичи.

– Ну, это вряд ли, – сказала женщина. – Значит, карточки переписи и раввинские списки. Не уверена, что мы найдем что-нибудь, но заполните запрос, и нужно оплатить. Сегодня у нас второе – приходите пятнадцатого с утра. Если мы что-то найдем, то вам понадобится время в читальном зале.

– Я вам очень-очень признательна, – поблагодарила Марго. – Если вдруг у вас получится пораньше, могу я оставить вам телефон своей квартирной хозяйки?

– А вы что, на квартире живете? – отбросив профессиональный тон, удивилась женщина.

– Я из Корачева. Приехала специально в архив, а в гостинице нет мест, как всегда.

Женщина поцокала сочувственно языком, взяла бумажку с номером, пообещала:

– Я постараюсь. Меня зовут Горохова Ирина Владимировна, если вдруг позвоню, чтобы вы знали.

– А меня Маргарита Алексеевна, можно просто Рита. Для меня это очень важно, я ведь еще и книгу о них пишу.

– Хорошо, просто Рита, – улыбнулась Горохова. – Сделаю все, что могу.

Марго вышла из архива, подумала, что дела обстоят не так уж и плохо, и спросила у прохожего, как добраться до автовокзала. Теперь ее ждал Остренск.