«Марго» ее назвал Борька, уже на третий день знакомства.

– Ты похожа на Маргариту Валуа, королеву Марго, – сказал он.

– Внешне? – поинтересовалась польщенная Рита.

– Нет, – сказал он, – внешне не похожа, судя по картинкам, но Таллеман де Рео писал, что у нее был острый ум и независимый нрав. Как у тебя.

– Кто писал? – переспросила Рита.

– Один французский сплетник.

Рита уставилась на него в недоумении, не зная, обижаться или гордиться, он сказал:

– Какая разница, кто писал. Главное, что это есть. У нее и у тебя.

Так Рита стала Марго и никак иначе сама себя с тех пор не называла. Но другим так называть себя не разрешала, никому, кроме Борьки.

Когда он сказал ей, что получил разрешение на выезд, первая мысль ее была почему-то: теперь никто больше не будет называть меня Марго.

Стояла осень, октябрь, та короткая пора, когда на одной ветке можно найти и желтые, и зеленые, и красные листья. Ветер гонял по городу сухое шуршащее золото, по реке неслись сотни, тысячи крошечных желтых лодочек, сбивались в кучу на поворотах, и тогда казалось, что по реке плывет огромная желтая рыба, выставив над водой длинную, широкую чешуйчатую спину. Воздух казался рябым от сотен парящих листьев, оранжевых, желтых, багряных, пурпурных. Было тепло и сухо, и они все время гуляли, куда-то шли, и казалось, что если остановишься, то сразу настанет неизбежное. У Марго было странное чувство, что из нее вытягивают какой-то внутренний орган, вырывают, как вырывают зуб, тянут не переставая, и больно, и невозможно дышать, и хочется, чтобы уже кончилось все это поскорее, неважно как, только чтобы кончилось, потому что невозможно больше терпеть эту боль. Борька предложил доехать с ними до Москвы, семья должна была провести там еще несколько дней, что-то доделать и дооформить. Марго отказалась. Он вздохнул. Смешной человек, до самого последнего дня он верил, что уедет не один, что она передумает, поедет жить в далекую жаркую страну, такую крошечную, что на карте ее обозначали цифрой, потому что для названия не было места.

А ведь если бы она уехала тогда, то так бы ничего и не узнала. Или узнала бы, мать бы рассказала при прощании.

– Мам! – крикнула Марго.

– Чего тебе? – отозвалась из кухни мать.

– А почему ты мне ничего не рассказала, когда Борис уезжал?

– Боялась, – выйдя из кухни, виновато сказала мать. – Кабы ты узнала тогда, уж точно бы уехала.

– Никуда бы я не уехала, – механически сказала Марго.

– Так и не пишет Борис твой?

– Я ему не велела.

– Мог и не послушаться.

– Не мог. Мам, я тебе сказать хотела, ты только не волнуйся, все живы-здоровы, но я с работы ушла.

– Как ушла? – ахнула мать.

– Как люди уходят? Написала заявление, по собственному желанию.

– Уедешь?

– Ну что ты, ей-богу, не уеду я никуда, просто не хочу в школе работать.

– И что теперь делать будешь?

– Книжки буду писать. Попробую в газету устроиться.

– Так пробовала уже.

– Еще раз попробую.

Мать села на кресло, кресло тяжело заскрипело, она сказала печально:

– А я думала, денег накопим, тахту тебе купим.

– И накопим, и купим. Ну что ты, в самом деле.

– Для чего ж ты училась столько лет?

– Мам, ну ты же знаешь, я не собиралась быть учителем, просто так вышло. Ну что ты плачешь, мам, ну ей-богу…

– Непутевая ты, – сказала мать сквозь слезы. – Шебутная. Все тебе не так. Разве жизнь так проживешь, Рита, чтоб все по-твоему вышло? Думаешь, мне больно охота было двадцать лет чужих детей смотреть? Иной раз встанешь поутру, уж так неохота на работу идти, свет белый не мил. А ничего, встанешь, пойдешь, оно все и развеется. Семьи у тебя нет, вот что я тебе скажу. Семьи нет, детей нет, вот ты и маешься. Зачем Владиславу отказала, такой человек хороший, солидный, положительный. Ну уехал Борис твой, так что же, будешь век одна куковать? А жить на что мы будем? На пенсию мою не больно-то разгуляешься.

– Мам, июнь я еще работаю, потом мне отпуск положен, оплачиваемый. А к сентябрю я что-нибудь найду. В крайнем случае в твой садик пойду, нянечкой.

– Ну да, – вставая, горько сказала мать, – для того ты пять лет в университете скамью терла, чтобы детишек на горшок высаживать. Да я со стыда помру прежде, чем ты там появишься.

Она ушла, Марго выдохнула, самое трудное было позади. Мать приняла новость гораздо легче, чем она ожидала: то ли не хотела ссориться, то ли просто смирилась с тем, что ничего путного из Марго не выйдет.

В субботу они встречались с Ленкой.

– Прикинь, – сказала та, – я уже и Сереге объяснила – на первую субботу месяца никогда ничего не планируй, это Риткина суббота, была, есть и будет.

– А он что?

– Смеется. Смотри, говорит, не вздумай рожать в первую субботу.

– А ты что, уже того?

– С ума сошла? Никаких детей, пока я ординатуру не кончу. И без детей не продышаться.

Марго кивнула, размазывая по стенкам вазочки остатки мороженого. Ленка хмыкнула, сказала:

– Слушай, я всем своим девчонкам велела, если у кого когда получится старые журналы приема посмотреть, то сразу. Но вряд ли, мне просто повезло тогда.

Марго кивнула еще раз.

– А как вообще поиски твои?

– Никак. Из архива ответа нет, так что в тупике пока. Но я вот думаю, может, мне в милицию сходить? Просто прийти и попросить: хочу понять, как родители погибли, покажите дело. А не можете показать, сами расскажите. Ну, не покажут, не расскажут, за дверь выставят. Не посадят же.

– Я тебе еще в тот раз сказала, Ритка. Не лезь ты в это во все. Родственников хочешь искать – ищи на здоровье. Я бы, например, не то что новых искать, я бы и от старых от половины избавилась, но хочется тебе – ищи. А в историю с аварией не лезь. Сама же говорила, мутная она какая-то.

– Но, предположим, я пойду и спрошу, как ты думаешь, помогут они?

– Да черт его знает. Или помогут, или на работу настучат, что ты чем не надо интересуешься. Может, и в органы сообщат.

– Пусть стучат, мне терять нечего, я уволилась.

– Та-а-к, – протянула Ленка. – Давно?

– В понедельник.

– Почему?

– Не хочу больше. Не мое.

– Что делать собираешься?

– В Белоруссию поеду.

– Когда?

– Вот после свадьбы твоей сразу и поеду.

– Настырная ты.

Помолчали.

– Мы с тобой уже старше их, – заметила Марго.

– Кого их?

– Родителей моих. Их убили, когда они моложе меня были. И я должна понять почему.

– Как знаешь, – дернула плечом Ленка.

Ночью Марго приснился странный сон. Она лежала на чем-то мягком и смотрела на розовое закатное небо. Вокруг мелькали огни, вспыхивали и гасли. Вдруг два огромных огня помчались прямо на нее, кто-то закричал рядом, громко, отчаянно, ее понесло куда-то, потащило, завертело, и все исчезло. Проснулась она от собственного задавленного крика, вскочила, посидела, пытаясь унять дрожь, пошла на кухню, уронила кружку, подняла. Мать спросила сонным голосом:

– Ты чего не спишь, Рита, болит чего?

– Ничего не болит, пить захотелось, – откашлявшись, ответила Марго.

– Мне тоже воды принеси, – попросила мать, включая ночник.

Марго принесла матери кружку, разлив половину по дороге.

– Что это трясет тебя как? – забеспокоилась мать. – Дай-ка лоб потрогаю.

– Плохой сон приснился, – сказала Марго. – Очень плохой сон.

Заснуть больше не удалось, до утра она просидела на подоконнике, наблюдая, как медленно отступает, рассеивается темнота, и размышляя, был ли это просто сон, или предвидение, или, наоборот, воспоминание.

В понедельник она отправилась в школу – прощаться. В учительской сдвинули столы, достали из шкафа припасенную для таких случаев клетчатую клеенку, Марго поставила на стол две миски с материными пирожками, тарелку с кооперативной колбасой, тарелку с сыром, коробку конфет, вторая учительница литературы, милейшая, добрейшая Людмила Сергеевна, выставила банку соленых огурцов, директриса достала две бутылки «Киндзмараули», все загудели, она засмеялась:

– Гулять так гулять, девочки, – и добавила, покосившись в угол, где беседовали военрук Павел Петрович, физрук Алик и завхоз Николай Васильевич, – и мальчики тоже.

Расселись, Алик сбегал в столовую, принес тарелки и стаканы, разлил вино. Директриса встала, улыбнулась Марго через стол:

– Маргарита Алексеевна, первый тост за тебя. На мой взгляд, ты делаешь большую ошибку, учитель ты хороший, предметник тоже неплохой, с годами стала бы отличным. Но, как говорится, сердцу не прикажешь, не лежит душа – значит, так тому и быть. В любом случае, желаю тебе удачи, она тебе очень потребуется. Удачи и терпения.

Она выпила вино и села, другие учителя потянулись к Марго чокаться, заговорили все разом, кто жалел, кто отговаривал, кто поздравлял.

– А я считаю, что Маргарита правильно поступила, – громко сказала англичанка Элеонора Максимовна. – Посмотрите на меня. Мечтала стать переводчицей, по конгрессам ездить или книжки переводить, в школу пошла временно – и что? Мне едва сорок, а я уже дни до пенсии считаю. 3642 дня осталось. 3642 дня учить болванов, которым этот английский совершенно не нужен и те три слова, что удалось в них впихнуть, они забудут сразу после выпускного. Возимся с болванами, на хороших ребят времени не остается. А что делать? Среднюю успеваемость нужно держать, а то неприятности, выговоры. И уйти не могу – кому я теперь нужна. Нет уж, уходить – так сразу. Как понял, что не твое, – так и уходить. Пока молодая, пока еще надежда есть.

– А я уже сорок лет работаю, как в семнадцать лет встала к доске в сельской школе, так и стою, – сказала Ольга Федоровна. – И ничего, не устала, детей люблю и предмет свой люблю. И детям эту любовь передаю. А ведь многие думают, что история – скучный предмет.

– Значит, у вас призвание, а у меня нет, не всем дано. А кушать всем хочется.

– Когда дело делаешь хорошо, добросовестно, душу вкладываешь, то и любовь к нему приходит, и призвание.

– Мне кажется, – заметила Марго, – как раз наоборот. Чтобы хорошо делать свое дело, его надо любить.

– Можно так всю жизнь кузнечиком проскакать, Маргарита Алексеевна, то не люблю, это не нравится, – резко возразила Ольга Федоровна.

– Огурчики совершенно выдающиеся, – вдруг воскликнул военрук и громко хрустнул соленым огурцом. – Ваши ведь, Людмила Сергеевна? И как это они у вас такие хрусткие получаются, просто уму невообразимо.

И все заговорили об огурцах, о соленьях и маринадах, делились семейными рецептами и секретами, приглашали друг друга в гости. Марго тихо вышла в коридор, следом выскользнула Элеонора, сказала:

– Не слушай ты их. Все эти «стерпится», «слюбится» – это от страха. Я побоялась, а ты не боишься и молодец.

Снова открылась дверь учительской, вышла Нонна Семеновна, постояла на пороге, подошла к соседнему окну, посмотрела выжидающе. Элеонора обняла Марго и вернулась обратно в учительскую, к сплетням, к огурчикам, к «Киндзмараули». К привычной и не такой уж плохой жизни. Библиотекарша подошла к Марго, протянула два сложенных пополам тетрадных листа.

– Мама просила вам передать. Она расспрашивает своих приятельниц, если что-то всплывет, как я могу с вами связаться?

– Я дам вам телефон подруги, – подумав, сказала Марго. – Попросите Лену и скажите ей, что у вас есть новости для меня. Я ее предупрежу. И… спасибо вам.

– Вы маме понравились. Это нечасто бывает, она очень разборчива. Она… мы будем рады, если вы иногда заглянете на чай.

Выйдя из школы, Марго пошла на задний двор, села на скамейку под старым кленом. Вот и кончилось, и не будет больше в ее жизни ни уроков, ни тетрадок, ни 10 «Б», ни 7 «В», ни линеек, ни сборов, ни родительских собраний. Будущее всегда представлялось ей огромным круглым залом с множеством дверей. Можно было открывать эти двери, смотреть, что там, за порогом, – и возвращаться в светлый, чистый, безопасный зал, если за дверью таилась неприятность или опасность. А если не таилась, то можно было войти в комнату и гулять по ней, пока не надоест.

Теперь одна из дверей захлопнулась, скорее всего, навсегда. Было грустно и немного страшно, но она знала, что это была не ее дверь, не ее комната.

В руках она все еще держала два тетрадных листка. На первом каллиграфическим, дореволюционного качества почерком были выведены русские слова колыбельной, второй был исписан странными буквами, похожими одновременно и на рыболовные крючки, и на пляшущих конан-дойлевских человечков. Аккуратно сложив листы пополам, она убрала их в сумку и пошла домой.

В середине июля пришли ответы из адресного стола. Ни гражданин Рихтер Исаак Гедальевич, ни гражданка Рихтер Хава Насоновна, ни все остальные родственники прописанными-выписанными в Могилевской области не значились. Спустя неделю пришел последний, десятый ответ. По сведениям адресного бюро (стола) гр. (ка) Янковская Стефания Андреевна проживала в г. Остренск БССР, по ул. Калинина, д. 69.

Марго аккуратно сложила все бумаги в папку с надписью «Ответы» и поехала на вокзал покупать билет до Могилева.