В четверг с утра она отправилась на переговорный пункт, по дороге бросив в почтовый ящик письмо в Красный Крест. Телефонистка долго вызванивала Могилев, Марго терпеливо сидела на жестком неудобном стуле, слушала доносящиеся из кабинок невнятные обрывки чужих разговоров, наблюдала словно в пантомиме, как люди беззвучно плачут и смеются за стеклянными стенами. Наконец вызвали и ее.

Она вошла в кабинку, сняла трубку, долго ждала соединения. В трубке пищало и свистело, и Марго представляла себе, как крошечная птица летит со скоростью звука внутри провода, перенося в клюве слова. После шестого гудка в трубке щелкнуло и официально-равнодушный голос сказал:

– Госархив Могилевской области. Стол справок.

– Добрый день. Я разыскиваю своих дедушку и бабушку, связь с ними потерялась во время войны, и я…

– Частное лицо или организация? – перебил голос.

– Частное лицо.

– Оформите запрос через горсправку, – сказал голос, и в трубке запиликали короткие гудки.

Марго вышла на улицу, не зная, то ли сердиться, то ли смеяться собственной глупости. Ближайший киоск был у крытого рынка, и такое нетерпение вдруг ее одолело, что она не стала ждать трамвая, пошла пешком. Киоск был открыт, внутри крошечной будочки сидела смуглая пышнотелая матрона, такая пышная, что непонятно было, как она втиснулась в будочку. Марго поздоровалась.

– Слушаю вас, – не слишком приветливо отозвалась женщина.

– Я разыскиваю своего дедушку, – начала Марго, женщина перебила:

– В Корачеве?

– Нет, в Белоруссии.

– Справки об иногородних гражданах предоставляются только по почте. Справки предоставляются только об адресах граждан, проживающих в городах или районных центрах. О гражданах, проживающих в сельской местности, наша служба справок не дает, – казенным голосом сказала женщина. – Тридцать копеек за человека.

– Дайте мне десять бланков, – попросила Марго.

Получив карточки, она отошла к фонтану, села на скамейку, достала зеленую тетрадку, в которую давно переписала все имена и фамилии, и заполнила анкеты на двух бабушек, двух дедушек, отцовских дядю, братьев и сестру и соседку, прятавшую мать. На второй половине каждой карточки она каллиграфически тщательно вывела свои имя и адрес.

– Вы мало данных указали, – заметила матрона в киоске, принимая у Марго бумаги. – Чем больше данных, тем легче искать и лучше результаты.

– Все, что знаю, – развела руками Марго. – А когда ждать ответов?

– Не могу сказать, мы пошлем запрос в Белоруссию, они ответят вам по почте.

Мать, после месячного перерыва дорвавшаяся до кухни, сварила обед из трех блюд и напекла пирожков с ливером. Пока ели, мать поглядывала на Марго с непонятным выражением, словно хотела что-то сказать, но не решалась, и Марго не выдержала, огрызнулась:

– Мам, ну что ты на меня так смотришь? Если я что найду, я тебе тут же расскажу.

– А я что, я ж ничего, я молчу, – испуганно забормотала мать, и Марго сделалось стыдно.

– Мам, скажи, вы меня усыновили в сентябре?

– В сентябре, – закивала мать, – восемнадцатого сентября нам бумажку выдали.

– А Рихтеры погибли в конце июля. Получается, меньше двух месяцев, это ведь очень быстро?

– Быстро, – согласилась мать. – Мне и Леша тогда сказал, что больно быстро, словно упрятать тебя хотят. А я говорю, дите неразумное, от кого его прятать-то.

– А он?

– Не помню. Засмеялся, поди, он завсегда надо мною смеялся.

Марго встала из-за стола, поцеловала мать, ушла к себе. Прошел уже месяц с тех пор, как начала она свои поиски, но ответов как не было, так и нет, а вопросов становилось все больше и больше.

В пятницу, когда она вошла в учительскую, в ее ячейке лежали сразу две записки. Одна была написана кудрявым почерком секретарши Надежды Николаевны: «Звонила Волкова, просит позвонить». Вторая была от директрисы. «Зайди ко мне», – было написано на зеленоватом листке для заметок резким, четким, директорским почерком. Марго вздохнула. Последний звонок был две недели назад, и она надеялась, была уверена, что обошлось, что Голохватов своей записью ни с кем не поделился. Подумав немного, она решила, что так даже лучше. Решиться было трудно, а так выходит – судьба.

Директриса разговаривала по телефону, точнее, слушала, время от времени вставляла «да, конечно» и быстро, часто кивала, словно забыв, что собеседник ее видеть не может. Кончив говорить, она резко бросила трубку на рычаг, встала, посмотрела на Марго и сказала сердито:

– Из гороно звонили. Тобой интересовались.

Марго молчала.

– Ты что такое на последнем классном часе плела? Я тебя предупреждала, что родители всегда все узнают? – спросила директриса и сама же ответила: – Предупреждала. Вот и узнали, и в гороно пошли, еще и запись какую-то притащили магнитофонную. Что теперь делать будем, Маргарита Алексеевна, дорогая моя? Будешь писать объяснительную, и по комсомольской линии тебя прищучат, не сомневайся. И выговор теперь получишь с занесением.

Марго пожала плечами.

– Что ты мне плечами жмешь? – рассердилась директриса. – Тебе что, все равно?

– Я решила уйти из школы, Нина Анатольевна, – произнесла Марго подчеркнуто спокойным тихим голосом. – Другого выхода я не вижу. Так, как вы хотите, я учить не умею, а так, как умею, – вы не хотите.

– Постой, постой, – сказала директриса, грузно оседая на стул. – Куда уйти, зачем уйти, что ты несешь такое?

– Три года по распределению у меня кончились, – так же тихо и спокойно сказала Марго, – я имею право уволиться.

– И куда ты пойдешь?

– Пока не знаю.

– Маргарита, ты понимаешь, что делаешь?! В какую школу ты ни придешь, они мне позвонят. И что я им скажу? Врать не буду, скажу как есть, про все твои завиральные идеи расскажу, ни к чему мне коллегам свинью подкладывать. Тебя никуда не возьмут.

– Ну почему уж сразу никуда? – улыбнулась Марго. – На свете много профессий, кроме учителя.

– Например?

– Журналист, например. Это то, о чем я всегда мечтала. Не удастся устроиться в Корачеве, поеду в Волчанск или в Кротово. Не получится там – поеду вглубь, в райцентр. Где-нибудь да пригожусь.

– И ты веришь, что там лучше будет? – усмехнулась директриса.

– Наверно, нет. Но там я буду отвечать только за себя.

– Неблагодарная ты, – помолчав, сказала директриса. – Я тебя взяла в спецшколу, лучшую школу в городе, без опыта взяла, без практики, учила, возилась с тобой, и вот так ты мне платишь.

– Но вам же так будет проще, разве нет? – с искренним недоумением спросила Марго.

– Эх, Рита, Рита, – вздохнула директриса. – Вот придет вместо тебя гладенькая правильная девочка, будет им все по бумажке рассказывать, и что? Чего ты добилась?

– Я вас не понимаю, Нина Анатольевна, – после паузы сказала Марго.

– Именно, что не понимаешь.

Директриса махнула рукой, снова встала, прошлась по кабинету, дошла до противоположной стены, на которой висела большая карта СССР, сказала, не поворачиваясь:

– Терпения нет у вас совсем, у молодых, все вам сразу подавай, а сразу не бывает. Вот сад наш школьный, какой красивый, на всех конкурсах призы берем. А сажали-то мы семечки да прутики.

– Нина Анатольевна, – сказала Марго, – я вас очень уважаю и очень рада, что целых три года работала с вами, и очень благодарна, что вы меня взяли. Но я больше не могу, честное слово. Если учитель на каждый урок тащит себя за шиворот – это не учитель.

– Даю тебе три дня, – сказала директриса. – Сгоряча такие вещи не решают. Через три дня поговорим.

Марго хотела сказать, что нет никакого сгоряча, но вдруг ужасно устала, попрощалась и вышла из кабинета. Какая разница, в конце концов, что изменят эти три дня.

После работы из автомата она позвонила Волковой, договорилась подъехать в субботу вечером. Зашла в кулинарию, купила шесть пирожных трубочек, подумав, добавила еще два – побаловать мать. Дома, сосчитав оставшиеся до получки деньги и вспомнив, что получка, скорее всего, будет последней в обозримом будущем, она вздохнула и уселась редактировать соседские мемуары.

Поздно вечером, выскочив из дома, как была, в халатике, благо что уже стемнело, добежала до ближайшего автомата, набрала Ленкин номер. Два года назад Ленкины родители получили новую квартиру в Заречном районе, там построили телефонную станцию, и телефоны раздавали почти каждому, кто просил.

– Нет новостей, – сказала Ленка, не дожидаясь, пока Марго спросит. – Никак не получается у Светки, регистратура на замке все время, а просить она не хочет, она ж не я. Слушай, я на той неделе в салон новобрачных иду, хочешь со мной?

– Давай, – сказала Марго, – но я могу только в четверг.

– Четверг так четверг, мне тоже подходит.

– Заметано.

– Заметано, заметано, – передразнила Ленка, – Говорят, к ним югославские батники завезли, другая бы от радости прыгала.

– Не могу прыгать, тяжесть мирозданья на моих плечах.

– Чего?

– Я пошутила, – сказала Марго и попрощалась.

С больницами тоже ничего не вышло. Она выкурила сигарету в соседнем сквере и пошла домой. По дороге вспомнила, что есть еще Нонна Семеновна и ее мама, есть Волкова, наверняка позвонившая неспроста. И хорошо, что пока ничего больше нет, – можно искать работу, не отвлекаясь. Храбриться перед директрисой нетрудно, но без зарплаты они с матерью протянут месяц, много два.

Дома, перелистывая соседскую рукопись, машинально поправляя ошибки и расставляя запятые, она решила, что в самом крайнем случае пойдет корректором в типографию. Работа нудная, утомительная, но ей с ее чувством языка будет легче, чем многим. Вздохнув, она снова отложила рукопись и отправилась в душ.

В субботу после обеда мать впервые вышла из дому сама – пошла к давней подружке, жившей неподалеку. Марго оделась посолиднее, вытащила из холодильника трубочки и отправилась к Волковой.

Дверь ей открыл пожилой, совершенно лысый, но усатый мужчина. Контраст между гладкой, как яйцо, головой и пушистыми висячими усами был такой забавный, что Марго засмотрелась и не сразу поняла, что мужчина тоже ее рассматривает и придерживает дверь, не давая ей войти.

– Ты Семкина дочь? – спросил он наконец шепотом.

– Да, – так же шепотом ответила удивленная Марго.

– Оставь ее в покое, – прошипел мужчина. – Не таскайся сюда, ничего она не знает, если что и знала, то позабыла давно. Двадцать лет прошло с лишним, у тебя своя жизнь, у нас своя, не лезь к нам, поняла?

Ответить Марго не успела, в коридоре появилась Алевтина Андреевна. Мужчина тут же распахнул дверь, принял у Марго плащ, повесил на плечики.

В комнате был накрыт стол, за столом сидели очень красивый парень лет тридцати и миловидная молодая женщина с младенцем на руках. Второй ребенок, постарше, играл с машинкой на полу возле окна.

– Вот мы тут все Волковы и есть, – гордо сказала Алевтина Андреевна. – Пришли на тебя посмотреть. Это Владимир Иваныч, супруг мой, это Иван, это Татьяна моя, а это Володя – поздоровайся с тетей, Володя, – и Анюта. Прошу всех к столу, пирогов моих попробуй, отец твой их любил, нахваливал.

Сели за стол. Марго глянула быстро на Волкова – он тут же взял тарелку с пирогом и протянул ей, приговаривая: «Угощайтесь, не стесняйтесь». Марго взяла кусочек пирога, откусила, похвалила. К длинному списку неразгаданного и непонятного добавился еще один пункт.

Волкова встала, подняла рюмку, потребовала:

– Тише вы все, сказать хочу. Вот сидит тут с нами Маргарита, она же Рина, которую мы все, можно сказать, с рождения знаем. И очень я рада, все мы рады, Маргарита, что ты нашлась, и жизнь твоя хорошо сложилась, и вообще. Верь, не верь, но я спать лучше стала после встречи нашей, прямо такая тяжесть с сердца свалилась, летаю просто, Владимир Иваныч не даст соврать.

Владимир Иванович кивнул, все выпили и принялись за еду. Ели молча, много, маленький Володя покряхтывал от удовольствия. После пирогов и салатов Волкова принесла огромную миску пельменей, потом опять пироги, сладкие, со смородиной и с вишней.

– Сама перетирала, сама закручивала, – похвалилась Алевтина Андреевна. Марго вспомнила про принесенные трубочки и улыбнулась про себя. Когда встали из-за стола, Татьяна засобиралась домой, Владимир Иванович включил телевизор, Марго отправилась вслед за Волковой на кухню.

– Я, почитай, весь месяц о тебе думала, какая ты выросла и как Семка был бы рад, – сказала Алевтина Андреевна, складывая в раковину грязные тарелки.

– Вы сказали, что вспомнили что-то, – осторожно произнесла Марго.

– Вспомнила, вспомнила. Ночью лежала, все уснуть не могла, прямо так Семку представила, будто живой. И вспомнила, как он мне говорил: мол, на заводе поработаю, денег скоплю немного, квартиру получим, а потом учиться пойду, на судью. Судьей быть хочу, чтобы справедливо судить. Эх, Семка.

Она всхлипнула, утерла фартуком лицо, сказала:

– Все-таки как хорошо, что ты объявилась. А ты сама-то рада, что родных отца с матерью нашла?

– Не знаю. Не привыкла еще. Я пытаюсь узнать о них побольше, о том, как… что случилось с ними.

– Нашла что-нибудь?

– Пока нет. Статью нашла из заводской малотиражки, там фамилии людей из бригады отца. Через адресный стол искала, никого не нашла.

– Могла меня спросить, не тратиться. Из его бригады никого уж нет. Двое померли, один на Север подался, за длинным рублем.

Волкова помолчала, прикрыла дверь на кухню, вытерла фартуком мокрые руки.

– Еще что скажу. Уж не знаю, пригодится тебе иль нет, но вспомнила я. В сентябре мы от завода по грибы ездим, это уж традиция наша такая заводская, директор наш первый грибник был. И вот поехали мы, тогда, в том годе, и Анна Григорьевна, кадровичка наша, со мной в автобусе сидела, и меня и спрашивает: а что, Рихтерами никто не интересовался? А я так удивилась, совсем прям не поняла. Да кто ж, говорю, будет ими интересоваться, на заводе все знают, родственников нет у них, вроде интересоваться-то и некому. Дочку и ту усыновили уже.

А она говорит: да я сама так думаю, но вот из милиции звонили, спрашивали. Если кто будет интересоваться, Алевтина, ты мне сразу скажи. А я никак в толк не возьму, да как же они будут интересоваться. Ну мало ли, говорит, на проходной подкараулят или позвонят. В общем, пообещала я ей, мол, тут же и сообщу, да только никто не интересовался.

Она сняла с плиты чайник, вышла в комнату, спросила:

– Чайку еще кому?

– Я пойду, – сказала Марго. – Спасибо вам, Алевтина Андреевна, за все – и за память, и за гостеприимство.

– Да ладно тебе, – отмахнулась Волкова. – Не чужие, чай. Ванька, иди гостью проводи, давай-давай, не ленись, поздно, темно, мало ли что.

Красавец Ванька, весь вечер молчавший, но время от времени бросавший на Марго томные взгляды, видимо, счел соблазн недостаточным и с дивана подниматься не стал.

– Ванька! – угрожающе прикрикнула мать, но встал Владимир Иванович, сказал:

– Я ее провожу, Ваньке завтра дежурить, пусть спать идет.

– Не нужно меня провожать, – отказалась Марго, – я не боюсь, я привыкла ходить одна.

– Провожу, провожу, – сказал Владимир Иванович и пошел прямо на Марго, так что ей ничего не оставалось, кроме как отступить в прихожую, послушно вставить руки в рукава поданного плаща и выйти вместе с ним на улицу, во влажную свежую весеннюю темноту. Волков остановился у подъезда, достал сигареты, закурил.

Марго ждала, явно не из вежливости он напросился ее провожать.

– Думаешь, я трус? – сильно затянувшись и шумно выдохнув, спросил он. – Ошибаешься, не трус я, а разумный человек. История твоя темная, что-то там нехорошее было, это я тебе точно говорю, кишками чую. И вот зачем тебе сейчас в это лезть и Алевтину мою тащить? Для чего? Мы хорошо живем, квартира у нас, дача опять же, у Таньки квартира, заработки тоже приличные, хорошо живем. У тебя, Алевтина говорила, тоже все складно, институт кончила, учительствуешь. Так зачем нам эту жизнь ломать, я тебя спрашиваю?

– Чтобы знать правду, – тихо ответила Марго.

– Какую правду? Правда у всякого своя. И что ты делать будешь с этой правдой? Вот, скажем, нарочно их задавили, убили то есть. Так уж двадцать три года прошло, найдешь того убийца, его даже судить не будут, срок давности вышел. Только себе жизнь порушишь и Алевтине моей заодно. Так что прошу тебя по-хорошему, оставь ты ее в покое. Она женщина совестливая, ей перед тобой неловко, а ты и рада, да?

– Не волнуйтесь, я больше не буду общаться с Алевтиной Андреевной. И не надо меня провожать, я дойду сама, – сказала Марго.

– Тогда прощай, – произнес он, протягивая руку, – и зла не держи. Всяк человек за свою рубаху держится. Всю жизнь мы вкалывали, то разруха, то война, то опять разруха. Хочется хоть под конец хорошо пожить, хоть краешком.

– Я не сержусь, – пожимая твердую шероховатую ладонь, сказала Марго. – Я понимаю.

В понедельник, придя в школу, она сразу направилась в директорский кабинет.

– Ну что, – спросила Нина Анатольевна, едва Марго закрыла за собой дверь, – одумалась?

– Нет.

– Уходишь?

– Да.

Директриса посмотрела на нее долгим, проницательным взглядом, сказала:

– Вижу, не все ты мне говоришь, но как знаешь.

Она вырвала из блокнота листок, толкнула по столу в сторону Марго, велела:

– Пиши заявление. Дело твое. Придется теперь замену тебе искать, так что чем раньше, тем лучше.

Марго написала: «Прошу уволить по собственному желанию в связи с семейными обстоятельствами», поставила число, подписалась.

– А мать как же, мать куда денешь, когда в райцентр поедешь? – спросила директриса, беря листок.

– Как-нибудь устроимся, – сказала Марго, вышла из кабинета и аккуратно прикрыла за собою дверь.