Столы накрывались щедро. Сегодня вечером в клубе отмечали день рождения Сан Степаныча. Его любили, несмотря на чудаковатость. Хотя он иногда бывал вспыльчив и резок, но был отходчив и не злопамятен, всегда готов прийти на помощь, будь то поломка машины или встреча чьей-то тещи.

Ожидалось много гостей. Почти вся деревня была приглашена, все-таки юбилей – пятьдесят пять лет. Из города приехала дочь Сан Степаныча с мужем и дочкой. Настроение было приподнятое, как перед Новым годом, когда общего праздника ждут все. Люди улыбались друг другу при встрече.

Баба Нюра и Лена суетились с пирогами, Светка и жена Сан Степаныча отчаянно шинковали горы салатов. Света всё время дергала Вовку, то одно принести из магазина, то другое.

– Светик, ну ты уж сразу-то реши, что тебе надо, чтоб я одним разом-то… а то, что я, как челнок вязальный туда-сюда шныряю? – добродушно басил Вовка.

– Ай, Вовик, не бурчи, – весело отмахивалась Светка и посылала его за новой пачкой майонеза.

Дети надували шары и развешивали флажки. Подростки во главе с Киром настраивали музыкальную аппаратуру, периодически оглушая всех проверкой звука. Женщины взвизгивали и шутливо ругались.

День был чудесный, теплый, солнечный. Конец мая выдался жарким, почти летним. Прогремели первые грозы, прошли теплые ливни, и Кузичи расцвели. Белоснежная пена цветущих вишен и яблонь, густой аромат сирени, яркие тюльпаны на фоне свежей, еще не покрытой июньской пылью, зелени.

Глядя на цветущие Кузичи, Кир вспоминал, что еще недавно ненавидел это место. В первый день, стоя в пустой рекреации школы, прижимаясь лбом к холодному стеклу, он видел лишь унылый дождь, серые лужи и беспросветное небо, не ожидая ничего хорошего от своего пребывания здесь… Он и представить не мог, как преобразится деревня весной.

Кирилл Александрович уже не раз по-мальчишески совершал ночные вылазки в заброшенный сад давно разрушенной помещичьей усадьбы, чтобы нарвать для Лены огромные букеты влажной, прохладной сирени. Развалины усадьбы стояли на отшибе. Вековой сад, заросший сиренью, казался таинственным и немного жутковатым.

Однажды ночью, ломая ветки с душистыми цветами, Кир столкнулся со Щепой. Тот вздрогнул и попытался спрятать огромный букет за спиной. Они молча настороженно кивнули друг другу и разошлись. Кир еще несколько раз видел Щепу в этом саду. Тот всегда появлялся внезапно и так же бесшумно исчезал, словно призрак. Кому он носил сирень, тогда оставалось загадкой. Когда Кир увидел около избитого Крестом Щепы раздавленные ветки сирени, он понял, ради кого парнишка лазал в старый сад.

В предпраздничной суете никто не думал о Кресте.

Вернувшись после отбывания пятнадцати суток, он затих, был почти незаметен. Ни к кому не лез, никого не задирал. Ходил на все уроки, кроме истории. «Неужели на пользу пошло?» – шептались в деревне.

Как-то столкнувшись с ним в коридоре, Кир сказал:

– Можешь не приходить, оценку получишь автоматом. Только помни, судьба ничего не дарит, лишь дает в долг… платить все равно придется. Твой выбор. – развернулся и ушел.

Крест кивнул, ничего не ответил, лишь криво усмехнулся вслед Киру.

На исчезновение Креста и его шайки в этот день никто не обратил внимания. Они словно сквозь землю провалились. Крест, Сизый и Никола. Щепа был изгнан из стаи и болтался по деревне в одиночестве.

Один из мальчишек мельком видел, как утром Крест с сумкой, больше похожей на походный рюкзак, направился к лесу. Но мальчишка был занят надуванием шаров и не придал этому значения. А стоило бы. Если бы жители Кузичей знали, какой кошмар задумал Крест, какой ужас принесет с собой этот вечер, они бы забыли о празднике и бросились на поиски. Но никто ничего не предчувствовал, и деревня с радостным нетерпением ждала начала праздника.

И праздник грянул. Пышно. Ярко. Искренне. Такие праздники возможны только там, где все друг друга знают годами. Знают беды и радости, знают хорошие и плохие поступки, знают… но всё равно живут вместе, плечом к плечу, ведь иначе нельзя, иначе не выжить. Гости были наряжены по последнему писку местной моды – ярко, блестяще, в прямом смысле этого слова. От блеска люрекса и пайеток у Кира рябило в глазах.

Клуб гудел и подпрыгивал. В окнах переливалась светомузыка. Воздух внутри был густ от запаха жареного мяса, духов «Красная Москва», еще чего-то приторно-сладко-ванильного и того самого самогона, который, по уверениям местных знатоков, «не шибает в голову, а сразу бьет в ноги».

Столы ломились от еды. Сельдь под шубой, холодец, грибочки, хрустящие соленые огурчики, острая скрипящая квашеная капустка – всё, что должно быть на правильном деревенском празднике. И, конечно же, горячительные напитки всех доступных марок и градусов.

– За именинника! – гремели тосты. – Чтобы жил, не тужил, и чтобы костюмы у него еще круче были!

– У-у-ух! – гаркнули в ответ.

Сан Степаныч, именинник и на сегодняшний вечер главный щеголь Кузичей, восседал во главе стола в своем фирменном «масляно-сливочном» костюме с перламутровыми пуговицами «размером с блин». Он сиял счастьем, как начищенный самовар, и был уверен, что выглядит не менее элегантно, чем молодой Брюс Уиллис.

Именинник был уже изрядно навеселе и смотрел на всех с той блаженно-любящей улыбкой, когда хочешь обнять весь мир и признаться ему в любви. Но еще не настолько, чтобы задать вопрос, уважает ли его мир в ответ на его любовь. Словом, Степанычу было очень хорошо.

Из колонок неслись то Алла Пугачева, то Стас Михайлов, то группа «Король и Шут». Баба Нюра, не обращая внимания на этот музыкальный хаос, затянула частушку:

А что это за гармошка?

А что это за баян?

А что это за парнишка,

Хорошо играет нам?

Ее тут же подхватили остальные, и через пару минут уже полклуба орало:

У миленка моего,

Шляпа из велюра.

А под шляпой ничего —

Только шевелюра.

У миленка сини брюки

И такой же пиджачок.

Подмигнет ему другая,

Побежит, как дурачок… – пытаясь переорать того, кто пел про то, что какая-то девушка «Попала к настоящему колдуну…»

Кир сидел в углу с бокалом чего-то, что местные называли «вином». Он морщился от вина, улыбался частушкам и тому, что тетя Глаша пятый раз за вечер пыталась его поцеловать «за красивые глазки».

Половина деревни уже плясала. Молодежь – под что-то современное, бабки – под «Барыню», которую в другом углу играли на баяне. Дед Семен, забыв про свои хвори, отплясывал так, что крестик на груди подпрыгивал в такт музыке.

– У тебя ж ревматизм, ты вчера до магазина еле шел или забыл, склероз? – Смеясь, кричал ему сквозь этот музыкальный ад Кир.

– Ты пойми, Кирюха, – говорил он, наклонившись к Киру и обдавая его «изысканным» самогонно-табачно-одеколонным букетом. – В склерозе главное что? – Не забыть куда бежишь, да вовремя портки скинуть… А на всё остальное плевать, – и снова пускался в пляс.

– Ну что, учитель, выходи! – Сан Степаныч хлопнул Кира по плечу, едва не опрокинув его бокал. – Нечего киснуть!

Кир хотел было отказаться, но тут тетя Глаша, уже изрядно «под мухой», схватила его за руку и потащила в круг.

– Давай, городской, покажешь нам, как там в Москве танцуют!

Что оставалось делать? Кир попытался изобразить что-то отдаленно напоминающее «тусовочные движения», но в итоге просто дергался, как уж на сковородке. Деревня оценила – загрохотала от смеха.

– Да ты, я смотрю, совсем без ритма! – заливалась баба Нюра. – Ладно, иди лучше выпей, а то совсем замучился! Ленок, – позвала она, – иди к нам!

Кир вернулся к их с Леной месту, к нему подсел Сан Степаныч, счастливый и довольный. Он обнял Кира за плечи:

– Вот видишь, а говори-и-и-л – «деревня, скукота, делать нечего». А у нас как? Весело! И… смотри… любовь нашел… а?.. В своих Мск.. Миск… Москвах, – справился с «трудным» названием, – нашел бы ты такую?.. А-а-а-а, вот то-то и оно, что нет…

Кир хотел что-то ответить, но в этот момент тетя Глаша снова подошла «за поцелуем». «Господи, за что мне это?..» – подумал он, но почему-то улыбался.

Он посмотрел на Лену… И в тот же момент словно провалился в звуковой вакуум. Вокруг не осталось ни музыки, ни голосов, ни шума праздника… Все плыло, как в замедленной, размытой съемке. И в фокусе была только она – Лена. Она танцевала в центре клуба, веселая, разгоряченная, светомузыка бросала на нее цветные зайчики, и она была – прекрасна!

Что-то перевернулось внутри большим горячим комком, заставив сердце Кира сделать болезненный и радостный кувырок где-то в горле. В ушах отозвалась фраза бабы Нюры: «Жизнь, Кирюша, длинная, только кончается бы-ы-ыстро…»… «Я люблю тебя!» – пронеслось у него в голове. Он вдруг остро и очень четко осознал – он безумно, безумно любит ее. Он никуда без нее не уедет! И все его страхи – полный бред!

Кир резко встал, подошел к Лене, взял ее за руку.

– Пойдем.

– Кир! Что случилось? Куда мы?

– Пойдем, на минутку… срочно!

– Господи, да что случилось-то?

Лена почти бежала, так как он шел быстро и тянул ее за руку. Они вышли из клуба и прошли уже метров пятьдесят. Кир шел, не отвечая на ее вопросы. Музыка осталась в стороне. У огромной старой березы он остановился. Лена, чтобы отдышаться, прислонилась к стволу.

– Кир, что случилось?

Он повернулся к ней, помолчал несколько секунд.

– Лен… Выходи за меня замуж… – он смотрел на нее такими же глазами, как тогда, когда спрашивал: «А молока нет?»

Лена молчала… она не могла произнести ни слова.

– Почему ты молчишь? – он приблизился к ней, – Знаешь, что я сейчас понял? Вот именно сейчас, три минуты назад?

– Что?

– Я безумно люблю тебя! Лен, я никогда… Я никогда не хотел заводить семью…

– Почему?

– Я боялся, потерять боялся, – он запустил руки в волосы, потом поправил их назад, словно собираясь с духом, – что могу тоже потерять свою семью… Но с тобой у меня нет страха. Я хочу быть с тобой всегда. Я… я без тебя не могу. Я не хочу назад, в ту жизнь один. Я хочу быть с тобой и не важно, где… в Москве, здесь… я просто хочу быть с тобой!

Он обнял ее и крепко прижал к себе. От него пахло его парфюмом, его теплом и еще чем-то таким, от чего Лена теряла голову. Она обняла его и прижалась к груди. Лена стояла и слушала, как бешено колотится его сердце. В клубе грохотала музыка, а здесь, у старой березы, было тихо, только соловьи пели в роще.

Кир держал свою Лену в объятьях. Почему-то ему сейчас вспомнилось, как баба Нюра после какой-то их размолвки отчитывала его в своей школьной каморке: «Ну и что, что поругались… Ну, поорали, выпустили пар… Ты главное – уйти ей не дай! Уходит, а ты догони, прижми к себе накрепко и держи. Бабе чувствовать надо руку-то сильную, что ты здесь, что не отпустишь, что в слезах ее не бросишь. Что она в руках-то твоих сла-а-абая, какая бы сильная внутри ни была… Она виноватая, скажешь? А и пусть… Пусть сейчас она виноватая, а ты держи. Сжимай тем крепче, чем сильнее вырывается… Даром, что мышц в тебе вон, что на фермерском бычке… Она это запомнит, слышь, точно запомнит. Она кожей твои руки помнить будет…» Баба Нюра вытерла уголком платка слезящиеся глаза. «Я когда в город-то собралась уезжать, замуж-то, Ване всё обсказала. Но ни словом – что отец-то грозился. Сказала, что другого, мол, полюбила, что не хочу видеть его боле… Сердце у самой трепетало, что пичуга в силке. Пуще жизни я его любила, а развернулась и пошла… Ид-у-у-у, ног не чую, земля пружинит, ра́вно трясина под ногами… Он меня догнал, сгрёб в охапку, прижал к себе: „Не верю, – говорит, – что ты его полюбила! По глазам твоим всё вижу!“ А я, Кирюша, стою, слушаю, как соловей в роще поет, да его сердце у моего уха колотится… И мне ничего больше не надо… Что, скажешь, сама жизни не знала, а тебя учить принялась? А и скажешь – так прав будешь… Не жила я сама счастливую-то жизнь, зато сколь их мимо-то меня прошло… Вот и вы… давеча поругались, так сегодня миритесь… Жизнь, Кирюша, длинная, только кончается бы-ы-ыстро…»

Кир отстранился от Лены и посмотрел ей в глаза.

– Лен… Ты меня любишь?

– Да… очень.

– Ты выйдешь за меня?

– Я боюсь, Кир…

– Не бойся, я никогда тебя не оставлю! Ну… что?

Лена с тревогой смотрела на него. В ее взгляде было все: любовь, сомнение, страх и… надежда. Она приблизилась к нему и глядя в глаза, сказала тихо:

– Да… выйду…

Он так сильно прижал ее к себе, что Лене показалось, что он сейчас ее сломает. В этот момент раздался звонок.

– Оля звонит… – она ответила на звонок. – Да, дочь… – Лена слушала ее, и взгляд становился тревожным. – Сейчас, Олечка, сейчас я приду.

– Что случилось? – Кир с беспокойством смотрел на Лену.

– Температура сорок, надо бежать, Кир… – она замолчала, потом поднялась на носочки, взяла его лицо в свои ладошки, посмотрела в глаза долгим взглядом, – Я очень люблю тебя! Очень-очень! – Она тихонько поцеловала Кира в щеку. – Пойдем… завтра договорим.

– Мне остаться? Давай я останусь, помогу? Воды хоть принесу, может еще что надо… ты справишься? – спросил Кир у ее калитки.

– Я же врач, Кир, – улыбнулась Лена.

– Уверена?

– Уверена, что врач? Да, вполне, – они засмеялись. – Спасибо тебе, но Оля стесняться будет, я же буду ее всю ночь растирать. – Она на минутку задумалась, но потом добавила, – Нет-нет, не надо, Кир, иди домой, я сегодня всю ночь буду температуру ей сбивать. Если так высоко поднялась, значит, это на всю ночь.

– Хорошо… – Кир вздохнул. – Но, если что, звони в любое время. Даже ночью. – Он взял ее руку и поцеловал в ладошку. – Я приду…

– Хорошо, мы обязательно всё обсудим завтра. Я тебя люблю. Иди и ложись спать. – Лена поцеловала его, открыла калитку и шагнула в нее. – До завтра!

Она стояла и не уходила, смотрела ему в глаза. Потом засмеялась и махнула рукой.

– Иди уже!

– До завтра! – засмеялся Кир и направился к дому.