Вернувшись из клуба, Кир блаженно растянулся на кровати, переполненный эмоциями от проведенного вечера. В ушах еще звучала музыка и обрывки их разговора. Мысли о Лене, о принятом решении кружились в голове сладким пьянящим вихрем. Он закрыл глаза, вновь переживая каждое слово, каждое прикосновение.

Он размышлял о том, что именно сегодня, в этом старом деревенском клубе, среди смешно танцующих людей и громкой музыки, вдруг четко осознал – он хочет быть с ней. Не мимолетно, от раза к разу, а всегда. Хочет видеть ее не просто в своем доме – в своей жизни. Просыпаться рядом и долго смотреть на нее спящую.

Завтракать вместе, откусывая от ее бутерброда, отхлебывая чай из ее огромной чашки, вызывая ее забавное негодование… Делиться мыслями и мечтами, строить планы, просто молчать, чувствуя ее присутствие. Впервые он хочет, чтобы рядом кто-то был, нет, не «кто-то», а именно Лена. И осознав это, он словно вдруг вдохнул полной грудью и удивился, что до этого, оказывается, всегда дышал, словно через соломинку…

В его душе разливалось теплое, непривычное, но такое приятное чувство – счастье… Оказывается, оно вот такое, не пафосное, эпичное, яркое, как в кино, а тихое и спокойное, простое, но невероятно огромное, заполняющее целиком. Счастье – это ее глаза, в которых пляшут отблески огня из печки, ее голос. Это прядь на ее шее, выбившаяся из пучка собранных волос. Снежинки на ее ресницах. Ее запах – тонкий аромат жасмина и чего-то неуловимо родного, от которого он сходил с ума. Это прикосновение ее руки, случайное, но такое желанное. Счастье – это она! Вся она, без остатка.

Вспоминая их знакомство, он улыбался… как же он в тот день ее ненавидел! А сейчас он думал о том, что именно с Леной сможет позволить себе ребенка… Думал и сам не верил тому, что подобные мысли приходят в его голову. Ребенок, его и Лены ребенок… Еще год назад даже о возможности такой мысли не могло быть и речи, он всерьез думал о вазэктомии. Сейчас же он хочет, чтобы когда-нибудь на этом свете появился маленький человечек, их общий человечек, которого он научит всему, что знает. Научит любить и верить. Он будет охранять и оберегать его, чтобы с ним никогда ничего не случилось! Киру казалось, что он уже видит, как маленькие ручки обнимают его за шею, как крошечная ладошка сжимает его палец. Этот ребенок будет самым счастливым, потому что его будут обожать мама и папа… смешно звучит – папа… До чего же непривычно и приятно это слово!

Кир видел, что Лена колеблется, боится, но тоже готова начать новую жизнь с ним. Она сегодня ответила ему «Да», хоть и после некоторых раздумий. Ничего, он сделает всё возможное, чтобы она ни на секунду не пожалела о своем решении, ведь у них для этого есть вся жизнь, целая куча времени и всё впереди!

Его совершенно не смущала Оля. Эта девочка стала очень близка, не как дочь, конечно, но как любимая младшая сестра. Они крепко подружились. Конечно, придется подумать о другой квартире, его «берлоги» для них всех будет мало. Мама была права… а он тогда злился на ее слова… зато, как теперь они будут счастливы, его мама и папа… Они еще ничего не подозревают. Он завтра им позвонит и обрадует.

– Пусть всё будет так… пусть наступит завтра… – прошептал Кир и закрыл глаза. В его мечтах уже рисовалось светлое, счастливое будущее…

Звук бьющегося стекла разбудил Кира. Одновременно во все три окна комнаты влетели горящие бутылки. Разлетевшись огненным дождем, горящая липкая жидкость разлилась по полу, попала на занавески. Огонь, жадный и быстрый, мгновенно, с нескольких сторон, охватил помещение, и тотчас всё заволокло едким, черным, удушливым дымом.

Кир вскочил с кровати, открыл глаза и тут же зажмурился – дым резал, как бритва. В короткие мгновения, когда он всё же пытался приоткрыть глаза, видел только пляшущие красные всполохи. Вместо того чтобы искать выход, он зачем-то тщетно пытался найти номер Лены, но пальцы, словно онемевшие, беспомощно скользили по экрану телефона. Он абсолютно ничего не видел в этом сплошном, непроглядном дыму.

Задыхаясь от кашля, он схватил какую-то тряпку, подвернувшуюся под руку, и судорожно зажал ею нос и рот. Пожар стремительно набирал силу. Огонь, словно живое существо, перескакивал с одной вещи на другую, жадно пожирая старую мебель, ветхую ветошь занавесок и скатертей – старый сухой «тещин» дом был для него легкой и лакомой добычей.

Кир пытался понять, где выход, куда идти, кашляя, с закрытыми глазами он метался по комнате. К окнам подойти невозможно, там вовсю бушевало пламя, не оставляя шансов на спасение. «Твою мать… кругом огонь… нужно идти к двери… Где? Где дверь? Стол. Стул. Значит налево… Черт!» Он споткнулся и упал, резкая боль пронзила тело. Жар от огня нестерпимо обжигал лицо и руки. Едкий дым от старых тряпок, которые он так и не собрался выбросить, забивал нос, раздирал горло, словно кто-то царапал изнутри острыми когтями. В груди жгло и болело. «Не дышать… надо попытаться не дышать… Где же эта гребаная дверь? Сука-а-а… Не может быть… чтобы всё вот так… чтобы именно сейчас… нет… я выйду… я выйду! Надо просто найти дверь…»

Паника… дикая, всепоглощающая паника захлестывала сознание, мешала думать, лишала последних сил. В висках стучало, уши заложило, сердце бешено колотилось, словно пыталось вырваться из груди. Страх ледяной рукой сдавливал горло… В кромешной тьме, в сплошном, удушливом дыму он терял драгоценные секунды. Наконец, дрожащая рука наткнулась на дверную ручку. «Да!!! Есть… всё… вышел!!!» Он из последних сил распахнул дверь… сделав несколько шагов по коридору, его ноги подкосились. Кир упал на колени. Голова кружилась, в висках гулко стучало, грудь разрывалась от нехватки воздуха. Сил сдерживать дыхание больше не было… и тут… не справившись с инстинктом, он сделал вдох… Второй… Затем сделал еще один… последний вдох – мир вокруг закружился и погрузился в темноту. Теряя сознание, ему казалось, что он слышит голоса людей снаружи. Кир слабо улыбнулся, последняя мысль, промелькнувшая в угасающем сознании, была: «Пришли, они пришли…»

Кирилл упал… До двери на улицу оставалось лишь несколько шагов… шагов, на которые у него, молодого и сильного, не хватило сил… Он лежал в темной дымной пристройке, рядом со спасительной дверью, в руке был зажат беззвучно вибрирующий телефон, на экране которого светилось «Лена»…

Пока Кир метался в этом аду, едва уловимый запах дыма пополз по улочкам Кузичей, уже погруженных в дремотную тишину. Где-то вдалеке звучала музыка – на другом конце деревни еще праздновали. Здесь же, у реки, царила мягкая тишина теплой весенней ночи, нарушаемая лишь пением соловьев и журчанием воды на каменных порогах реки.

Внезапно вспыхнуло зарево, которое стремительно разрасталось, окрашивая небо в багровые тона. Черное облако дыма поднялось над домом Кирилла.

– Пожар! – крики эхом прокатились по деревне.

В окнах замелькал свет, люди высыпали на улицу. Соседи бросились к горящему дому с ведрами, баграми, лопатами. «Успеть бы! Только бы успеть!»

У разгорающегося дома собиралась толпа. Люди отчаянно пытались сбить пламя, передавая друг другу по цепочке ведра с водой. Лица блестели от пота и копоти, жар обжигал кожу, дым ел глаза.

– Батюшки, да что же это, да как же… – причитала баба Нюра, глядя на то, как из разбитых окон дома вырывается огонь. Держась за сердце, задыхаясь и прихрамывая, она прибежала к пожарищу вместе со своей подружкой, Михалной. Притащив с собой ведра, они пытались встроиться в живую цепь, идущую от колодца.

– Баб Нюр, Михална, вы-то куда лезете? Не мешайте, бога ради, встаньте в сторону! – прорычал огромный закопченный Саня Тишин, бегающий с ведрами к дому, спотыкаясь о вывороченную ногами траву. Но вода, с силой летевшая в огонь, казалось, только раззадоривала его.

Всполохи, дым, крики… и над этим неслись свист, смех и улюлюканье группы подростков. Они стояли ближе всего к колодцу, но не делали ни одного движения, чтобы хоть чем-то помочь. Прыгая, свистя и хохоча, как дикари вокруг ритуального костра.

– Давай-давай-давай!

– Оп-оп-оп… быстрее…

– Еще быстрее, а то не успеете потушить… – кричали они наперебой.

Они не переставали высмеивать панику и отчаяние людей, которые, как могли, пытались остановить ярость пламени.

– Чему вы радуетесь, уроды?

– Чего вы орете?

– Там же человек может быть!!! – кричали им хриплые злые голоса.

Крест подмигнул в сторону притихших было подростков, а затем, развернувшись к людям, зло процедил сквозь зубы:

– Да нет там никого! Кир Сан на днюхе, в клубе… а это тот бумеранг, про который он всегда втирал… мудак, – Крест демонстративно сплюнул в сторону полыхающего дома, презрительно засмеялся и показал пожарищу оба средних пальца. Кучка подростков, как стайка трусливых шакалов, подобострастно захихикала, стараясь угодить своему вожаку.

Пожарных всё не было. Люди, обливаясь потом, бегали с ведрами, но тщетно – вода, попадая на раскаленные доски, шипела и испарялась, лишь раззадоривая пламя, разбрасывая во все стороны снопы злобных искр.

Среди этой суеты выделялся Сан Степаныч, забыв про свой любимый «сливочный» костюм, который еще час назад был предметом его гордости, а теперь был безнадежно испорчен копотью и грязью. Он с остервенением таскал ведра с водой, громко подбадривая остальных. Светка, сбросив праздничные туфли на каблуках, бегала с ведрами босиком…

Яркая, праздничная одежда на людях выглядела особенно жутко, неуместно, словно декорации к какому-то дикому спектаклю. Многие прибежали на пожар прямо с дня рождения. Блестящие люрексом праздничные платья зловеще переливались от пламени… Старушки, сбившись в плотную кучку, словно стайка перепуганных птиц, молча, с ужасом смотрели, как оранжевые языки пламени жадно лижут деревянную крышу, взметаясь к затянутому черным дымом небу, словно пытаясь дотянуться до равнодушных звезд.

Воздух, насыщенный запахом гари и дыма, был тяжелым, удушливым. Треск горящего дерева, крики людей, отчаянные призывы о помощи, громкие подбадривания Сан Степаныча – все сливалось в один непрерывный пугающий гул.

Через некоторое время стало ясно, что людям не под силу остановить бушующий огонь. Они уже просто стояли и молча смотрели, как ненасытное пламя пожирает дом. Женщины плакали. Мужчины устало вытирали покрытые сажей лица. Один за другим, обессиленные, они опускались на землю, с раздражением отшвыривая бесполезные теперь ведра… Ведра, звеня, словно извиняясь за свою беспомощность, прыгали по земле…

Дом умирал, он стонал и корчился в предсмертных муках. Дом, который был чуть моложе барской усадьбы, от которой теперь остались лишь руины, заросшие сиренью. Дом, который пережил времена революции, войны и достоял до нынешних времен. Дом, который был знаком любому жителю Кузичей с детства – умирал перед ними.

В этом кошмаре теплилась одна общая мысль, приносящая слабое утешение. «Слава Богу, Кирилла там нет…»

Резкие, злые слова, брошенные Крестом о том, что «КирСан на днюхе», были надеждой – Кирилл жив, просто он ушел с праздника раньше, видимо с Леной.

Вдруг раздался страшный, пронзительный крик:

– Кири-и-и-илл!!!

Обернувшись, люди увидели Лену. Она бежала по дороге к пожарищу, спотыкалась, падала, вставала и снова бежала. В воздухе отчаянно нарастала уверенность страшной, непоправимой беды.

Подбежав к группе подростков, она схватила Креста за грудки:

– Кир… Кирилл… Кирилл… где он? ОН вышел? – задыхаясь, она с ненавистью смотрела в глаза мерзавцу. Она оглядывалась по сторонам, ища Кира глазами. – ГДЕ ОН??? – Лена трясла Креста с такой силой, что у нее побелели пальцы. Тот ошарашенно смотрел на нее, потом с усилием оторвал ее руки от своей рубашки и, оттолкнув, неуверенно пробормотал:

– Как это где?.. Он же… с вами… он же был в клубе… на днюхе… я вас с ним там видел…

– Он ушел час назад… он ушел… Где он? – Лена в ужасе поднесла руки к губам и, трясясь от беззвучных рыданий, оглядывала толпу людей, силясь разглядеть в ней родной, любимый силуэт.

Крест медленно повернулся к горящему дому… «стайка шакалов» притихла и сразу отошла в сторону. Теперь они больше походили на перепуганных воробьев… Как истинно трусливые подонки они предпочитали держаться рядом лишь тогда, когда на стороне вожака была сила.

Лена наотмашь влепила Кресту пощечину:

– Это же ты! Тварь!!! Это твоих рук дело! Ты его убил, ТЫ!!! – кричала она, тряся его за плечи.

Крест молча смотрел на ревущий дом… с него мигом слетела вся спесь, вся напускная бравада и деланное равнодушие. Он даже не отреагировал на пощечину… В этот момент он был не бесстрашным, дерзким и циничным главарем шайки, а простым подростком, мелким, малодушным негодяем, до которого вдруг дошло – ЧТО он натворил! В его глазах, впервые за долгие годы, появился страх. И еще что-то… человеческое… похожее на сострадание и, быть может, на раскаяние. Сейчас это был не циничный Крест, а Виталька Ефимов – мальчишка, сжимающий в тощем кулачке нож, жалкое оружие против бесноватого отца… Страшное пламя, виновником которого был он, словно сожгло маску, которую он носил все эти годы. Маску, которую он надел тогда, в поле, среди растерзанных колосьев. Из-под нее выглянул тот… маленький Виталик, который еще умел любить, жалеть, мечтать… И этот Виталик, испуганный и растерянный, увидел весь ужас содеянного Крестом. «Я! Тебя! Понимаю!» – вспомнил он крик Кира тогда… в сарае…

– Я… тебя… понимаю… – еле слышно прошептал Крест. Одна единственная слеза, крупная и круглая, упала с его ресниц.

Лена метнулась к дому. Кто-то из мужчин успел схватить ее, не давая броситься в огонь. Она билась в его руках, кричала, посылая страшные проклятия Кресту.

Сан Степаныч, сидя на земле, в ужасе закрыл лицо руками и тихо заплакал.

Дом полыхал… Яркое пламя, жадное и ненасытное, вздымалось до самого неба, словно пытаясь лизать ледяные звезды, а черный, тягучий дым валил удушливыми клубами, застилая их мерцающий свет. Все молчали, словно завороженные адским зрелищем. Гнетущая тишина давила на уши, прерываемая лишь треском пожираемого огнем дерева.

В этом диком, беспощадном пламени исчезало всё: чужая глупая, бессмысленная ложь, неудовлетворенные амбиции, равнодушие, соперничество, злость, зависть, ненависть… но самое главное – в нем исчезала надежда. Хрупкая, неуверенная надежда на любовь, на долгожданное счастье, надежда на саму жизнь… на будущее, которое именно сейчас превращалось в пепел.

Завывая сиреной, подъехала пожарная машина, следом за ней машины скорой помощи и полиции. И в этот момент, словно в зловещем апофеозе, с оглушительным грохотом обрушилась крыша дома, взметнув к небу сноп искр. Ничем не сдерживаемое пламя, хоть это казалось уже невозможным, взвилось с новой силой.

Беснующийся огонь, зловещее зарево, клубы едкого дыма, проблесковые огни спецтехники, бросающие синие блики на черные от копоти лица… Страшное, гипнотизирующее зрелище.

Пожарные работали четко, слаженно, быстро, словно один механизм. В этой четкости, в этих выверенных годами отточенных движениях было что-то леденяще-спокойное, будничное. Они просто делали свою работу – включали с шипением насосы, раскатывали тяжелые рукава, бежали к дому, отдавали команды, перебегая на новые позиции. Но на фоне хаоса огня эта обыденность становилась самой страшной частью зрелища. Рутина, наложенная на страшную трагедию.

– Люди в доме есть? – крикнул старший.

– Возможно, точно не знаем… – произнес кто-то из толпы.

– Может быть…

– Сколько человек?

– Один…

Люди не мешали, они стояли, сидели, инстинктивно держась ближе друг к другу, так легче переживать общее горе… Никто не мог проронить ни слова, языки словно прилипли к нёбу, слышались только глухие, раздирающие душу рыдания Лены, которую кто-то обнимал, безуспешно пытаясь успокоить…

Пожарные вошли в кирпичную пристройку к дому, в которой не было огня. Все с замиранием сердца прислушивались к переговорам по рации… Рация затрещала, зашипела, выдавая обрывки фраз:

– Есть один, – наконец раздался, искаженный хрипами и помехами, голос.

Услышав это – Лена упала в обморок.

Она не видела, как выносили тело Кирилла.

Как мужики с озлобленными лицами бросились к Кресту и крепко держали его, не давая уйти.

Как кто-то в порыве ярости кинулся бить Креста, но те же мужики, что его держали, вместе с участковым, с трудом удерживали разъяренную толпу.

Как в панике разбежалась «стайка шакалов» Креста, увидевших, что закопченные пожарные молча выносят тело…

Лена открыла глаза, над ней склонился врач.

– Очнулась, – сказал он кому-то, – не вставайте, вот, возьмите – он протянул ей ватку с нашатырем, – подышите еще.

Она отодвинула руку, предлагающую ей ватку, и села.

– Он умер? Кирилл… умер? – ее голос был хриплым, еле слышным.

– Он… он смог выбраться в пристройку, там не было огня… но… ему не хватило времени, чтобы выйти на улицу… Он лежал совсем рядом с выходом…

Лена снова потеряла сознание…

Люди молча подошли к телу Кирилла. Женщины плакали, закрывая лица руками, мужики украдкой вытирали лица, делая вид, что это не слезы, а дым режет глаза.

Он лежал перед ними на траве, раскинув руки. Лицо и волосы были покрыты копотью. Огонь совсем его не тронул, будто пощадил. Казалось, что вот сейчас он откроет глаза, сядет, привычно откинет назад волосы и, подмигнув, спросит:

– Ну, что тут за митинг?

Как такое могло случиться? Как?! Еще час назад в этом мире жил веселый, энергичный, сильный и красивый молодой человек, в котором кипела жизнь, бурлили страсти. Он приехал сюда, как в ссылку – пересидеть, переждать и поскорее сбежать при первом удобном случае… Но, задержавшись поневоле, он не только изменился сам, но и повлиял на жизни многих вокруг… Всего за несколько месяцев. Он приехал к ним чужим, инородным, как мерседес на тракторную стоянку, но сумел стать им своим. Родным. Близким. Сумел найти невидимый путь в их сердца и души. Парень, который, наконец, решил, что может и хочет изменить свою привычную жизнь, сейчас – просто холодное, бездыханное тело на траве.

Люди молчали, никто не мог издать ни звука. Общее горе было настолько безмерным, настолько внезапным и глубоким, что слова застревали в горле, не хотелось ничего говорить, хотелось только выть, как раненый волк, от бессилия и дикого ужаса. В этой жуткой, давящей тишине слышны были лишь зловещий треск умирающего дома да резкие, отрывистые голоса пожарных.

– Пропустите меня к нему, – раздался из-за спин стоящих слабый голос Лены.

– Нет, не надо, не ходи, не смотри. Запомни его живым, – кто-то из мужчин осторожно, но настойчиво остановил ее. Бережно взял за плечи, развернул и медленно повел прочь. Лена не сопротивлялась. Она не видела, с кем и куда шла, двигаясь, как безвольная кукла, опустив руки, механически переставляя ноги. До ее сознания еще окончательно не дошел весь жуткий, непостижимый смысл произошедшего. Настоящий страх, леденящий ужас, безысходное отчаяние накроют ее завтра…

Люди смотрели им вслед.

– За что им это?! За что, Господи, за что-о-о?! – выла баба Нюра, не обращаясь ни к кому конкретно.

Словно эхом откликнулось в ней собственное, зализанное временем, горе. Оно рвалось наружу, вспарывая душу изнутри. Острыми когтями вскрывая старые раны… Спотыкаясь, она побрела вслед за Леной. Сгорбленная своим и ее горем. Сейчас главное – быть рядом. Просто быть. Обнять свою девочку, защитить от всего мира, прижать к себе, как маленькую. Шептать, напевать старую колыбельную, чтобы истерзанное, кровоточащее сознание Лены ухватилось хоть за что-то и не рухнуло в черную бездну безумия… Всё остальное – потом… Баба Нюра знала это по себе… Она не оставит, как оставили ее саму когда-то, наедине со страшным горем. Она – не бросит и будет рядом столько, сколько понадобится. Она вытащит Лену из этого ада, зубами, когтями, любой ценой… Вытащит… Она отмолит ее у судьбы, отшепчет, не зря бабка-знахарка учила.

– Девочка моя, девочка, ты только держись, милая, ты только держись, – шептала баба Нюра, глотая соленые слезы.

В ее сознании взрывались с новой силой уже поблекшие с годами картинки: та проклятая река и пустая лодка, прибитая течением к берегу… сыночек, Ванечка, в красных сапожках, уходящий навсегда… его последние слова: «Я тебе, мамочка, самую большую рыбину достану…»… Ее единственный любимый Ваня, смотрящий вслед, когда она уезжала в город и место его гибели… тот злосчастный поворот на дороге… Нет, не проходит боль с годами, и у Лены не пройдет, но она сможет жить дальше… должна…

Время… Что такое секунды, минута, две? Кажется – ничтожно мало. Но, порой, именно эти мгновения решают всё: быть или не быть, жить или не жить… Кириллу не хватило совсем немного времени, чтобы выйти из горящего дома. Всего нескольких секунд… которые отделили его от счастья, от любви… от жизни…

В тот момент, когда Кир упал в каменной пристройке, за тысячи километров от деревни Кузичи, в далекой Америке, задремавшая Ирина Калашникова проснулась от звука бьющегося стекла. Сердце ее сжалось от непонятной тревоги. Она встала, вышла из спальни. Портрет Кирилла, висевший на стене, лежал на полу, стекло разбито.

Ирина застыла, не в силах отвести взгляд от осколков. Разбитое стекло портрета словно рассекло не только изображение сына, но и что-то внутри нее самой. Острое предчувствие беды, туманным облаком витавшее вокруг последние дни, теперь свернулось ледяным комком в груди, душащим, болезненным. В памяти всплыло, как Кирилл, совсем еще мальчишка, разбил окно, играя в мяч. Тогда она отругала его, а он, прижимаясь к ней, шептал: «Мамочка, прости, я больше не буду». Сейчас ей остро захотелось услышать любимый голос, обнять сына, защитить… Но между ними была лишь холодная стена разбитого стекла, предвестник непоправимой беды.

Ирина медленно опустилась на колени, аккуратно подняла портрет, села с ним на диван. Перед ее глазами проносились воспоминания, яркие, живые, словно кадры из фильма. Вот Кирилл, совсем маленький, учится ходить, держась за ее руку. Вот он, уже подросток, гордо показывает ей свою первую сложную поделку из дерева. Вот он, взрослый, обнимает ее перед их с отцом отъездом в Америку. Каждое воспоминание – как острый осколок, вонзающийся в сердце.

Она сидела и молча смотрела на сына, счастливо улыбающегося ей сквозь паутину разбитого стекла… «Кирилл… сынок…» – прошептала Ирина, прижимая портрет к груди. В этом тихом, полном боли шепоте, сосредоточилась вся любовь материнского сердца, весь невысказанный страх, вся тоска по сыну, который был так далеко.

Внезапный резкий порыв ветра распахнул окно, впустив в комнату прохладный воздух и непонятно откуда взявшийся здесь, в респектабельном пригороде Нью-Йорка, едва уловимый запах дыма…