После внезапно-счастливого Нового года наступило непонятно-напряженное затишье. Кир и Лена не виделись, даже случайно не пересекались на улице. Телефон молчал. Уже подходили к концу каникулы.

Проходя мимо церкви, Кир заметил бабу Нюру. Она стояла, погруженная в свои мысли, и просто смотрела на позолоченные купола, не крестясь, не кланяясь.

Кир подошел.

– Здравствуйте, Анна Тимофеевна!

Старушка вздрогнула и обернулась.

– Ох, ты! Напужал, ирод! Какая я тебе Анна Тимофеевна, ты с собеса, что ль?

Кир невольно улыбнулся.

– Да я просто… здравствуйте!

– А… Ну, здравствуй, коли так. Баба Нюра я, так и зови… привыкла уж… И не выкай мне.

– Хорошо. Ты со службы?

– Не-а, не верующая я, – она махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху.

– Тогда не понимаю… Что же ты тут делаешь?

– А так… Сызмальства-то меня к Богу так и не приучили, да и церкву эту нашу еще задолго до войны-то раскурочили. Старухи все в соседнюю деревню на поклон ходили. Баба моя меня ма́лую, бывало, с собой брала. Там меня втихаря и скрестили. Но веры во мне так и не зародилось…. А уж после того, как Ванечку моего, сыночка, душу безвинную, вместе с мужем река забрала… и вовсе… Зачем он мне, такой бог, коли деток малых забирает?

– А как же сейчас в церковь ходишь, если не веришь? – Киру было интересно разговаривать с бабой Нюрой. В таких разговорах для него всегда открывался сокровенный кусочек настоящей, неизвестной жизни, скрытый от посторонних глаз. Было в ней что-то… ее хотелось слушать, не прерывая.

– А вот так… – Баба Нюра вздохнула. – Когда церкву-то пятнадцать лет назад восстановили, я пришла… Ну, пойдем потихоньку, дорогой-то и расскажу… – она медленно двинулась по тропинке, Кир последовал за ней.

– Вот, значит, пришла я, – продолжила старушка, – и стою, слышь, а зайти-то не решаюсь. Стыдно как-то. Я ж никогда в Бога не верила, а тут пришла… Зачем? – она пожала плечами, – Сама не знаю… Вышел батюшка, спрашивает: «Чего ж ты, матушка, не заходишь, на пороге стоишь?» «Неверующая я, – говорю, – вот и не захожу. Не знаю, можно ли…» А он мне: «Не только можно, а и нужно! Каждый в церковь за своим приходит, каждый свое находит. Бог он один, а дороги к нему разные. Иди, дитя мое, не бойся». И с того дня стала я, Кирюш, ходить сюда. Не молиться, нет – никогда не молюсь, свечки не ставлю. А вот п-е-е-е-вчие… певчие – то другое. Просто стою или сижу, слушаю их. Как запо-ю-ю-ю-т… я глаза закрою, и душа моя легкая становится, за голосами летит. Словно не было со мной горя никогда… Певчие-то: одна – то-о-оненькая, что былинка, голос высо-о-окий, чи-и-истый. Другая – маленькая, полненькая, поет пониже, глаза закрыла… А как сольются голоса, как полетят под самый купол – вот где благодать… А у каждой, чует мое сердце, своя боль, свой крест тяжелый. А поют – заслушаешься! Ангелы, да и только. – она снова покачала головой и посмотрела на Кирилла. – А колокола-а-а… – голос ее внезапно смягчился. – Это ж, милок, совсем другое дело. Певчие – они слух ласкают, а колокола… в самое нутро пробираются. Как ударят на закате, к вечерней-то… в осеннюю сырь, когда туман стелется – звон мокрый, тяжелый, густой-прегустой. Идет от самой земли, будто не с колокольни, а из-под ног… И несет тебя этот гул, качает. Все мысли-заботы как рукой снимает. Стою, бывало, под старой липой у паперти, капли с веток капают за шиворот, а мне хоть бы что. Слушаю и в груди отдается… А в морозец звон ч-и-и-и-стый такой, серебряный… над деревней легко летит, переливается… Слыхала, что в городах-то колокола электрические, кнопкой их запускают, – она презрительно хмыкнула, – а наши-то вручную, с душой. Звонарь у нас, Михалыч… Ой, душа у него израненная, так он в них всю свою боль и вкладывает. Всё внутри сжимается, точно неведомая сила тебя за сердце берет и трясет. Всю из тебя черноту вытряхивает. Стоишь, замерев, а кажется, будто сам летишь над землей, над хатами, над бедой своей… А потом, как смолкнут – на душе так светло-светло делается, словно тебя изнутри чистым полотенцем вытерли.

– Получается, всё-таки веришь, раз ходишь в храм-то божий, – с улыбкой заметил Кир.

Баба Нюра покачала головой.

– Нет, милок, не верю. В бога – нет. А в голоса… в голоса верю. В колокола… В то, что они душу мою больную исцеляют, отмывают, что ли. Вот за этим прихожу. Не за богом – за чистотой этой. Чтобы свою душу, заскорузлую, как старую картошку из погреба, на свет вынести, проветрить. Вот в это верю. В тебя вот верю, настоящий ты, хоть и хорохоришься все, пижон. – подмигнула ему баба Нюра.

Они шли не спеша, выглянуло солнце, снег искрился и скрипел под ногами.

– А всё, Кирюш, в жизни складывается по-разному. Кого судьба лупит, кого пряником кормит. Да и люди все каждый свое болеет… Вот, например, бабка моя, Матрена, отцова-то мать – ой лихая была. Она смолоду, слышь, роста была громадного, но тощая, что оглобля. А на лицо неловкая, да еще в детстве ее собака за щеку укусила, так шрам-то на пол-лица у ней и остался. Парни ее сторонились. Она и по характеру была жуть какая плохая – яд, чистый яд… Отец уж и забыл ее замуж выдать, а тут в деревню их конюх новый приехал – Мирон. Росточка м-а-а-аленького, но крепкий такой, что боровик, правда, хромый на одну ногу-то. Девки за его рост да хромоту на него тоже не глядели. Вот прадед мой, отец Матрены, и сженил их, Мирона-то с Матреной, сбагрил ее, слышь, сбыл с рук. И надо же такому случится, что полюбил Мирон Матрену-то, страсть как полюбил, а она его нет… Один только сын у них и ро́дился, отец-то мой. Бабака деда до себя не пускала, не хотела детей рожать боле. Так он, слышь, силой ее брал… вона как… И не пойдешь, и не пожалишься, ни отцу, ни матери – мужняя жена, знамо дело – терпи. Вот она и понесла от него еще-то раз. Страсть как не хотела она того ребенка. Чего только не выдумывала: и в бане-то горячей парилась, и кадушки тяжелые таскала, и с печки на живот прыгала… добилась своего, скинула ребенка. Да так тяжко скинула, что сама чуть богу-то душу не отдала. Детей боле не было у ей, так она того и хотела. Дед, тот все понимал. Со злобы-то бил ее смертно, лупцевал, чем под руку придется, вымещал на ней за нелюбовь ее. А сам до баб-то, о-й-й-й, какой охочий был. У него, слышь, как сверло-то промеж ног включится, – засмеялась баба Нюра, – так он и горазд окрестные деревни огуливать, что твой кот. Бабка ни деда не любила, ни сына сваво от него. Злая была, лютая. Когда война-то началась, она провожала сына на войну, да и сказала ему в дорогу: «Чтоб тебя в первом же бою-то прибило!» … Вот как бывает-то.

Они шли по деревенской улице, вокруг было очень тихо, морозно, солнечно. Дым из печных труб поднимался почти вертикально. Кир слушал с интересом. Речь бабы Нюры переливалась, как ручеек:

– А другая бабка моя, Прасковья, материна-то мать, та совсем другая была. Она меня всему и научила, как травы искать, как сушить их. Она с нами жила. Детей у ней было десять, что ли… но кто в детстве помер, кто уехал. Дочки по мужьям поразъехались. Мать-то моя самая младшая была, вот и забрала ее к себе досматривать. Бывало, баба меня ма́лую в ночь разбудит, корзинку даст и с собой возьмет. Идем с ей, ищем травку нужную, мне стр-а-а-а-шно – страсть, а она мне сказывает разное. Про лес да про грибы, про ягоды, про лешего, слышь… – она засмеялась, вспоминая свои детские страхи, – Страшно, но интересно. Идем под луной, филин ухнет – у меня сердце в пятки. Вот наберем травок-то, да на чердаке их пучками вешаем, а которые и в бочках квасим. Она знатная травница была, к ей со всех окрестных деревень ходили. У того зуб, у того живот али еще что. Я тебе-то по ее рецептам мази делала, Ленка говорит, нос воротил, вонючие? – она засмеялась.

Кир усмехнулся:

– Нормально, пережил.

– Пережил он… Да если бы не те травки, долго бы ты еще, милок, в себя-то приходил. А баба-то моя, она, слышь, и шептать умела. Как бабе какой не разродиться, так и бегут, помоги, мол. И покойников отчитывала, когда в советское-то время церкви позапрещали. Вот она идет в ночь над покойничком читать и меня с собой берет… Конфет мне там надают, ма́лой-то… а тоже интересно…

Они дошли до бабынюриного дома.

– Баб Нюр, а что Лена… где?

Баба Нюра пристально посмотрела на него.

– Знамо, где… дома… где ж ей быть-то?

– Она мне ни на звонки, ни на СМСки не отвечает…

Баба Нюра крякнула:

– Эвона…

– Так ты это… попроси ее, пусть позвонит или зайдет… я задолбался, если честно, мимо вашего дома каждый день «гулять».

– Ладно, иди… гулять он задолбался… поговорю, а то не приведи Господи, отморозишь чё важное, сами потом причитать-то и будете.

Кир засмеялся, махнул рукой бабе Нюре и пошел домой.

Баба Нюра повернулась к дому, посмотрела на окно на Лениной половине дома и погрозила кулаком. Она наверняка знала, что Лена подглядывает за ними из-за занавески.

Началась новая четверть, Кир погрузился в работу. С Леной они так и не увиделись, телефон по-прежнему молчал. Как-то вечером, в пятницу, Кир сварил себе кофе и готовился к понедельнику, разложив перед собой учебники и карты. Он намеревался эту четверть вести необычно. Сан Степаныч с удовольствием одобрил его идею, и Кир как раз разрабатывал план уроков, когда в дверь постучали.

На пороге, вся в снежинках, стояла Лена с медицинским чемоданчиком.

– Что случилось, Кирилл, вам плохо? – Лена выглядела встревоженной.

– Это риторический вопрос? – улыбнулся Кир.

– Нет, вполне конкретный. У меня вызов на ваш адрес.

Кир непонимающе смотрел на Лену.

– От кого?

– Кажется, я поняла… от кого, – покачала головой Лена.

– Я тоже, – засмеялся Кир, – баба Нюра. Лен… – видя, что она собирается уходить, он остановил ее, взяв за руку, – не уходите. Почему вы бегаете от меня после Нового года? Я вас чем-то обидел? Я вам так благодарен за тот праздник, а вы лишаете меня возможности отблагодарить вас…

Он всё еще держал ее за руку, и от этого земля уплывала у Лены из-под ног.

– Пойдемте, выпьем кофе, я вас не съем, правда.

Он смотрел на нее своими необыкновенными глазами с такой надеждой, что отказаться она не смогла.

– Хорошо, только на кофе, – сказала Лена и прошла в пристройку.

– Угу-угу, – пробормотал себе под нос Кир, закрывая дверь, – ну кофе-то пить можно в любое время…

Они стояли около двери.

Лена смотрела Киру в глаза, сердце колотилось как сумасшедшее. «Как можно выдержать этот взгляд дольше десяти секунд? Уходи, Лена, что ты стоишь?», – но ноги словно приросли к полу… Удивительно, как сознание женщины за каких-то две-три секунды успевает выстроить уверенную цепочку от его первого «Здравствуйте», через «В болезни и в здравии» до совместной надгробной плиты, орошаемой слезами многочисленных правнуков. А с их первого «Здравствуйте!» прошло уже гораздо больше времени.

Вдруг свет в доме начал мигать, не редкое явление, даже обычное в их деревне, особенно в морозы. «Нет, только не сейчас», – подумала Лена.

Вспышка – Кир стоит ближе.

Еще вспышка – его глаза совсем рядом.

Вспышка – его сильная уверенная рука на ее затылке.

Он нашел губами ее губы. Сопротивляться Лена не могла. Или не хотела? Или не могла и не хотела? Или хотела, но не могла… Какая разница?.. Всё неважно. Важно, что он рядом и так крепко держит ее. Как же легко и сладко в его объятиях. Нет проблем, нет мыслей и сомнений… Остатки мыслей погасли где-то там, на границе сознания, оставив место лишь чувствам. Мир вокруг закружился, взлетел, взорвался, рассыпаясь разноцветными фейерверком… и время остановилось.

Проснувшись утром, Лена лежала, не открывая глаз. Шея затекла… Какая же неудобная у нее подушка… Зато какой чудесный она видела сон! Ради повторения того прекрасного сна она готова спать на этой ужасной подушке вечность. Да что там, ради такого сна она готова спать на полу, на гвоздях, где угодно. Там, во сне, всё было легко и просто, и она была с ним, и не было проблем и страхов. Как же было хорошо! Ну зачем она проснулась? Лена вздохнула и открыла один глаз. Остатки сна тут же слетели – она была не дома! Не на своей кровати! Это была комната Кира!

Лена в ужасе зажмурилась – не сон… Это… был… не сон!!! Она поняла, что «неудобная подушка» – это рука Кирилла Александровича Калашникова. Душа улетела в пятки и замерла там, тихо трепеща. «Этого не может быть! Не могло быть! Не должно быть!», – колотилась мысль.

Лена медленно повернула голову и встретилась с ним взглядом…

– Твою м-а-а-а-ть, – прошептала она и закрыла рукой глаза.

– И тебе доброе утро… – услышала она его смех.

Вспомнилась вся ночь. Всё было настолько бурно, настолько страстно и прекрасно, что сейчас в глаза Киру смотреть было стыдно.

Он пошевелил один палец ее руки, закрывающей глаза.

– Л-е-е-е-н… – он снова засмеялся.

Лена отрицательно помотала головой.

Он снова подергал ее за палец и слегка отодвинул его. Глаза были крепко зажмурены.

– Л-е-е-е-н, ну неужели всё было так плохо?

Не отнимая руки от глаз, Лена пробормотала:

– Я думала, это был сон… Как так получилось-то?

– Как? Прекрасно получилось, надо заметить. Великолепно получилось! – Кир явно наслаждался ее смущением.

– Прекрати! – Лена поднесла к лицу вторую руку. Она почувствовала, как напряглись его мышцы под ее шеей. «Какие же у него сильные руки!»

Не убирая руки, на которой лежала Лена, Кир повернулся на бок. Свободной рукой он убрал ее ладони с лица.

– Посмотри на меня! Чего ты трусишь?

Лена послушно подняла на него взгляд. Сердце снова предательски застучало где-то в ушах. Голос дрогнул:

– Я думала, что мне всё приснилось…

– Тогда давай повторим… закрепим, чтобы ты больше не сомневалась, что всё было… – сказал он, наклоняясь к самому ее уху, – на самом деле… – он нежно поцеловал ее раз, другой…

И они повторили и закрепили. И всё было еще ярче, еще чувственнее и прекрасней, чем во «сне» Лены.

Когда они сели пить «первый утренний кофе», за окном уже смеркалось.

В дверь настойчиво постучали, и тут же раздался голос бабы Нюры:

– Кирилл Александрович! – требовательный стук повторился, – Кирилл Александрович! Кирюш!!!

Лена в ужасе посмотрела на Кира и беззвучно, одними губами сказала:

– Не открывай!!!

Кир засмеялся:

– Лен, ты что! Мы что, дети? Или я чего-то не знаю, может, ты несовершеннолетняя? – он поцеловал ее, – Я не собираюсь прятаться.

– Кир, мне неудобно… очень…

– Прекрати, – оборвал ее Кир и пошел открывать.

Кир вышел в пристройку, хлопнула входная дверь.

Лена сидела, зажмурившись…

Послышались голоса, дверь распахнулась, и на пороге возникла баба Нюра, следом за ней – улыбающийся Кир.

– Баб Нюр, мы завтракаем, кофе с нами будешь? – Кир кивнул на стол.

Баба Нюра буркнула:

– Ужинать уж пора… завтракают они… Не, Кирюш, спасибо, – и ласково-елейно обратилась к Лене, – Ленусь, ты, дочка, сегодня-то придешь? Я вчера чуть было не померла, пока ждала-то тебя. Пот-о-о-о-м только дошло, почему ты, – она кивнула в сторону Кирилла, – так… подзадержалась-то… на вызове.

– Баб Нюр… – начала было Лена, но Кир перебил ее.

– Баб Нюр, давай так, ты иди и ложись спать спокойно. Если Лена, ну вдруг, пойдет сегодня домой, я ее провожу. Обещаю! – и он весело подмигнул старушке.

– Вот же дьявол. – пробормотала под нос себе баба Нюра. Она встала, подошла к печке, потрогала ее. – Ледяная… Печку-то хоть натопите, не то примерзните тут друг к дружке…

– Вот за это не переживай, точно не примерзнем, – засмеялся Кир.

– Кир, я, пожалуй, пойду домой с бабой Нюрой, – подала голос Лена.

Глаза Кира сразу потеряли озорной блеск.

– Почему?

– Так будет лучше, правда… дома Оля. Мне пора… Прощай.

– В смысле «прощай»? – Кир нахмурился.

– Ну, я имела в виду, пока!

– Хорошо, мы потом поговорим, – он не отрываясь смотрел ей в глаза, чем очень смущал Лену.

– Хорошо, поговорим.

У дверей Кир помог Лене надеть пальто. Она нервничала и никак не могла попасть в рукава, а когда случайно задела его руку, дернулась, как будто ее ударило током.

«Что это с ней?» – подумал Кир. – «Чего она так психует? Жалеет о том, что было?»

– Вас проводить? – его голос стал холодным и чужим.

«Что это с ним?» – подумала Лена. – «Чего он злится? Уже жалеет о том, что было?»

– Да не, Кирош, мы не заплутаем, найдем дорогу, – отказалась от провожатого баба Нюра.

Лена бросила на Кирилла очень быстрый и какой-то «чужой» взгляд.

– До свидания, Кирилл Александрович!

– До свидания, Елена Михайловна! – Кир вскинул брови и слегка поклонился.

– Устроили цирк, выкают друг другу… – баба Нюра усмехнулась, – Ну… Досвид-а-а-а-ния, Кирилл Александрович! Не скучай тепереча тут, один… печку-то протопи!

Кир стоял в пристройке, прислонившись к дверному косяку, и смотрел, как они уходят. Маленькая старушка и Лена. В груди что-то странно сжималось – смесь тепла, нежности и… растерянности. К бабе Нюре он испытывал привязанность, словно к родной бабушке. А Лена… Лена вызывала в нем совсем другие чувства, более сложные и тревожные.

На следующий день Лена не пришла и на звонки снова не отвечала…

Экран телефона Лены

Кир: Лен, ты где? Я тут вечер пятницы и субботу пересматриваю, как кино. Рейтинг – 10/10, но концовка невнятная, сюжетная линия смазана: главная героиня сбежала на закате, даже не оставив записки «спасибо, было волшебно». Главный герой в шоке, на всякий случай пересчитывает ложки… Исправляйся!

Кир: Лен, ну сколько можно молчать? Я уже начал писать тебе письмо чернилами… гусиным пером… как в XIX веке. Соседский гусь в шоке… чернила делаю из сажи, как Эдмон Дантес… Лен, я уже начал: «Милостивая государыня, осмелюсь ли я надеяться…»

Кир: Лен, если ты не ответишь в ближайшие 10 минут, я начну писать стихи. И поверь, это будет страшнее, чем «Вий». Ты же не хочешь читать про «Ее глаза, как две пилюли» или «Фонендоскоп души моей»? Есть еще пара идей, озвучу лично…

Кир: Лен, ну хоть «привет» напиши. А то я уже начал думать, что это мне всё приснилось. И если это так, то я теперь психологически травмирован. Ты же медик, тебе нельзя бросать пациентов! Где твоя профессиональная гордость? Гиппократ крутится в могиле… ты же клялась…

Кир: Лен, я вижу эти три точки… Ты там бьешься между «ответить» и «сжечь телефон»? Ладно, держу паузу…

Кир: Снова три точки… и тишина… Страшнее хоррора.

Кир: Лен, я тебя вижу. Ты пишешь и удаляешь. Боишься?

Кир: (поздно вечером): Ты хотя бы занавеску пошевели. Чтобы я знал, что ты там жива… Стою тут, как дурак… один… с баяном.

Лена так и не ответила. Но занавеску всё же пошевелила.

Утром понедельника Кир торопился на урок, оставались считанные минуты. У входа его перехватила баба Нюра.

– Кирюш-а-а, подь-ка сюда, чё скажу…

– Баб Нюр, урок скоро… – улыбнулся Кир.

– Ничё, успеешь… пойдем, Кирюша, пойдем… На минутку, – она махнула ему рукой, приглашая пойти за ней в каморку.

Кирилл вошел в маленькое помещение. Раньше он здесь не бывал. Комнатушка оказалась крошечной, с единственным оконцем. Здесь ютились небольшой шкаф, столик, застеленный клеенкой, да пара фанерных стульев, окрашенных все той же грустной голубой краской. Прямо у входа стояла облезлая тумбочка с чайником да вазочкой с печеньем.

Баба Нюра резко обернулась и сказала сердитым шепотом:

– Ежели ты, хвост кобелячий, девку мне обидишь!.. Ты что удумал, а? Ты зачем Ленке голову дуришь? Покрутишь тут хвостом, повертишь, дела свои обстряпаешь и сдриснешь обратно, в столицу свою… А ей потом, что? М? Кого она, опосля тебя-то тут, в этой дыре присмотрит, кем тебя заменит? Ты вона у нас какой, красавец, с тебя только иконы писать… фигуристый, причесанный, как на первое мая, разодетый, пахнет от тебя хорошо… Кто тут с тобой тягаться-то горазд? Тот пьет, что лошадь, тот навозом воняет, тот солярой… Или ты, слышь, ее с дочкой-то в Москву заберешь? Чего смотришь, Кирилл Александрович, думаешь, я ничего не понимаю?

– Баб Нюр, вы чего это… Вы же сами…

– Ты мне не вычь! Ишь, развыкался он… «Вы же сами» … сами с усами… А ты и обр-а-а-а-довался, да? Прибежала она… испужалась за тебя… Нет бы поговорить с девкой… Экий ты ловкий-быстрый оказался… Смотри-ка… Ты лучше вона этой головой думай, – она указала пальцем на его голову, – а не тем, что у тебя сейчас шибче-то заработало, ишь настроил антенну свою… Нет у меня своих-то детей, Ленка мне, что дочка, Олюшка – внучка. Да они мне за четыре года роднее родненьких стали… Ты думаешь, что, кто-то верит, что ты тут надолго? Этакий павлин, да в нашем курятнике… Ты уедешь – ей в петлю?

Кирилл поставил свой щегольский кожаный портфель на пол, опустился на стул, закинул ногу на ногу, скрестив руки на груди, вздохнув, посмотрел на бабу Нюру.

– С чего ты это всё взяла? В каком смысле «крутить-вертеть» собираюсь?

Баба Нюра всплеснула руками.

– Ну канешн… ты ж ее, в следующий-то раз, на чай с брусничевым вареньем позовешь, журнал «Огонёк» читать ей вслух будешь, да марки показывать… Ты за дуру-то меня не держи, ладно? Ты что, думаешь, я молодая не была иль в мое время как-то иначе всё это промеж мужиком-то и бабой было? Знамо, как ты ее вертеть собрался…

Кирилл не знал, куда деть глаза, ему было очень неловко говорить на подобные темы с пожилой женщиной…

Баба Нюра продолжала:

– Пойми ты, Кирилл Александрович, разные вы… шибко разные… не получится уха из козла и петуха…

– И чем же мы такие разные? – приподнял брови Кир.

– Надо вам разное, тебе гульнуть, зуд унять, а Ленке… Душа ейная вся израненая… Ты знаешь, через что она прошла? Она, в двадцать-то лет в такое дерьмо вляпалась, что ей вон, до сих пор еще приванивает…

– Я ничего не знаю, да и не обсуждали мы с ней личное, – Кир пожал плечами.

– Ну конечно, когда там вам обсуждать-то было… – проворчала баба Нюра. Потом, сменив тон на более мягкий, добавила, – Давай я к тебе сегодня вечерком-то забегу, пирожка принесу… Чаем напоишь?

– Конечно… А зачем придешь?

– Вот приду и поговорим… – и, снова сменив тон, строго произнесла, – А пока, держи блуд свой как можно ближе к себе, да глазами дьявольскими не сверкай!!! Аж у самой сердце заходится, что с Ленки-то спросить… Ну иди, Кирилл Александрович… иди… а то деточки-то, слышь, заждались уже.

Кирилл усмехнулся, поднял портфель, встал и вышел из коморки.

– Хорошего дня, Кирюша, – услышал он за спиной ехидный голос бабы Нюры.

– И тебя туда же, – пробурчал он себе под нос, но, обернувшись, улыбнулся бабе Нюре.