Наступили предновогодние суетливые дни. Обычно в это время в Москве Кир колесил по магазинам и закупал подарки своим многочисленным девушкам. Интересно, где они сейчас? Кир уехал внезапно, никого не предупредив. Не звонил он – не звонили и ему. Никто не беспокоился, не искал. За всё время лишь пара СМС «Как ты?» но не от Жанны… Жанна – длинноногая, жгучая брюнетка, с копной блестящих волос… Его последняя девушка… так клялась ему в верной и вечной любви, а исчез он – и всё… вряд ли она его искала… «Ну да, конечно, на носу Новый год, а она так хотела новенький айфон и колечко от Тиффани…»

Родители были далеко, праздники они редко проводили все вместе. Кир очень любил предновогоднюю Москву, яркую, шумную, веселую, с новогодними базарами, катками, уличными концертами. Его манили сверкающие витрины, засыпанные искусственным снегом, сладкий запах корицы и пряностей, хвои, смешанный с морозной свежестью, веселый гомон новогодних базаров.

Он мог часами в одиночестве бродить среди пестрых торговых рядов, наблюдая, как москвичи и гости столицы скупают игрушки, мишуру, шампанское и мандарины – главные символы грядущего праздника. Этот блестящий, шипучий коктейль из света, звуков и эмоций кружил голову, ненавязчиво, но неотступно шепча о том, что вот оно – настоящее волшебство. Оно здесь, прямо сейчас, и впереди целых две недели беззаботной радости, когда можно забыть обо всем на свете…

Сейчас же… Кир не знал, чем себя занять здесь, в Кузичах. Он бегал на лыжах, пару раз поиграл со школьниками в снежки. В основном сидел дома, читал, смотрел старые советские фильмы, которые обильно крутили по всем каналам. Лена появлялась редко. Зимой много болели, и она была занята на работе. Пару раз она забегала к нему на чай, но общение получалось каким-то скомканным. Что-то мешало им общаться так же непринужденно, как раньше. Появились неловкие паузы, которые заполнялись пустыми разговорами о погоде и долгими, говорящими правду, взглядами.

В канун Нового года Кир натопил баню и долго с наслаждением парился, потом завалился с книгой. Под треск поленьев в печке – он не заметил, как уснул. Когда он проснулся, было уже темно. В доме было тихо. Пусто. Одиноко.

Новый год надвигался, а Кир всё лежал и лежал на кровати, в темноте, глядя в потолок. За окном вдалеке взрывались петарды, напоминая, что где-то там, за пределами его пустого дома, люди празднуют Новый год.

Он только что поговорил с родителями – их бодрые голоса из Майами звучали неестественно громко в тишине его избы. Он любил своих родителей, но ненавидел эти звонки. Притворяться, что всё хорошо… «Да, мам, всё отлично. Нет, не холодно. Да, конечно, поставил ёлку. Нет, не один, пойду в гости», – соврал он, глядя на голые стены и пустую комнату.

Телефон упал на одеяло. Кир закрыл глаза, представляя, где сейчас Лена… Наверняка накрывают стол с бабой Нюрой. Пирогов напекли, оливье нарезали… Раньше он не любил оливье, он казался ему пережитком прошлого, но сейчас ему так вдруг захотелось этого семейного салата, с хрустящими маринованными огурчиками и своим, таким особенным запахом… наверное, и селедку под шубой сделали… мама всегда ее готовила на Новый год, хотя ее ели только отец и Дима… Дима… Лида… память о брате и сестре резанула опять острой болью… после их смерти мама продолжала на все праздники готовить их любимые блюда. «Новый год – семейный праздник!», – всегда говорила мама… Вот и Лена сейчас с семьей: с Олей и бабой Нюрой, а он встречает Новый год как последний бомж, в пустом доме. Он надеялся, что, может быть, Лена его пригласит… но приглашения не поступило…

Вдруг прямо под его окном что-то грохнуло. Еще и еще раз.

Кир вскочил, налетел на табуретку, выругался и выбежал босиком на мороз.

Во дворе стояла жалкая лысая елка, украшенная одной кривой гирляндой и бумажными снежинками. Вокруг нее толпились ученики 5—6 классов, оравшие:

– С Но-о-о-вым г-о-о-дом, Кирилл Александрович!

А в центре – она, Лена, в смешной блестящей шапке с огоньками. С пакетами в руках, вся раскрасневшаяся от мороза. Их взгляды встретились – и мир вокруг них исчез.

– Кирилл, вы же один… мы… ну, подумали… – начала Лена, но ее перебил Витя из 6"Б»:

– Вы же один! Мы видели – у вас даже огоньков нет!

– А мы ёлку спасли! Для вас!!! – гордо заявила курносая Иришка, указывая на жалкое деревце. – Ее бы на дрова пустили! Как мы ее тащили, да? – она громко засмеялась, поправляя сбившуюся шапку и пихая локтем толстого Витю, – Витька чуть не лопнул, – и все ребята засмеялись так, как смеются только дети, громко, заразительно, от души.

Кир стоял босой на снегу. Холод прожигал ступни, но он его не чувствовал. Он не мог оторвать глаз от Лены.

Тут шумно подоспело подкрепление:

– Ну что, заждались? – прогремел бас, – Лен, вы чего его босым-то держите? Обморозите мужика!

Саня Тишин ввалился во двор, таща ящик шампанского. Рядом с ним, смущаясь, шла его Машенька, которая несла какое-то блюдо, заботливо укутанное в полотенце. За ними с пакетами ковыляла Светка в меховых уггах и мини-юбке (несмотря на минус двадцать), завершал процессию ее кавалер, Вовик, с большим, но кривоватым тортом с надписью «Кирюха, не грусти!»

– Ну что, училка, пустишь народ? – подмигнула Светка. Сегодня ее макияж был еще ярче обычного, в честь праздника. – Или опять будешь ворчать про «личные границы»? Я тебе торт испекла, давай, открывай двери-то!

– Светк, у меня ж тут еще кастрюля с оливье. Светк, ну возьми ты, свалится же! – ворчал Вовик.

Кир счастливо улыбнулся и молча распахнул дверь; его взгляд всё еще был прикован к Лене.

Дом наполнился праздником: смехом, запахом жареных пирожков и оливье, криками детей, игравших в «Крокодила», жующих конфеты и мандарины. Саня и Вовка спорили о тракторах, при этом Саня ни на минуту не выпускал маленькую ручку Машеньки из своих огромных ладоней. Светка, «хлопнув для сугреву», уже цеплялась ко всем подряд с желанием поцеловаться или выпить на брудершафт.

– Как их родители-то отпустили ночью, одних… к учителю? – ошарашенно спросил Кир у Светки показывая на детей.

Она села рядом, обдав его волной терпких духов и шампанского. Пьяненькая и счастливая. Положив руку ему на плечо, она заявила:

– Ты… Кирилл Александрович, какой-то дикий, честное слово! Что значит одних? Это же, – она повела руками, как бы обозначая все Кузичи, – это же их д-о-о-м… Их родители в праздник к тебе отпустили! А Ленка… это же всё она… для тебя устроила, всех нас собрала, малышню эту по домам надергала, у родителей отпросила. Давай выпьем? – И она подмигнула ему накрашенным глазом.

И они чокнулись за мир во всем мире, за пир во всем мире и за любовь во всем мире. Светка очистила мандаринку и, засунув Киру в рот сочную дольку, подмигнула. Кир улыбнулся ей в ответ.

Но самое главное происходило без слов.

Кир и Лена постоянно оказывались рядом. Их руки случайно касались, когда они наливали чай. Их взгляды встречались через комнату – и тут же отводились. Всё вокруг будто теряло цвет, когда они смотрели друг на друга. Вокруг них царили хаос и суета, но они, словно ничего не слышали, кроме биения своих сердец.

Когда часы пробили двенадцать, все высыпали во двор запускать фейерверк. Кир и Лена неожиданно остались одни в пристройке. Там, на улице, гремели и сверкали фейерверки, орали «С Новым годом!», свистели и хохотали… Но здесь, в большой холодной кирпичной пристройке, царила тишина. Слышны были только их дыхание и шум праздника вдалеке.

– Спасибо, – прошептал Кир. – Я…

– Не надо, – Лена подняла на него глаза. В них было столько тепла, что у Кира перехватило дыхание.

Они стояли в сантиметрах друг от друга. Весь мир сжался до этого промежутка: до ее запаха – жасмина, кофе, дров и чего-то неуловимо своего, до его руки, которая сама потянулась к ее щеке…

На улице раздались крики:

– Кирилл Александрович!

– Кирилл Александрович!

– К-и-и-р!

– Ле-е-ена!

– Кирилл Александрович! Мам! Идите скорее! Витька чуть ёлку не поджег! – ворвалась Оля. – Ой… а вы что тут?

Мгновение разрушено. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные.

Крест тоже встречал Новый год – в заброшенном сарае, своем логове, как и подобало местному царьку. Родители в очередной раз ушли в запой, а с Наташкой после сцены разоблачения он не разговаривал, считая её предательницей.

Три железные бочки пылали в центре сарая, отбрасывая пляшущие тени на щербатые стены. Сквозняк, проникающий сквозь щели, холодил ноги, несмотря на жар от огня. Из колонок, выдранных из какой-то машины, орала музыка. «Свита» Креста глушила дешевый портвейн «Три топора» и водку, закусывая вяленой рыбой и черствым хлебом. Девчонки с визгливым смехом льнули к самым дерзким парням, жаждая внимания и тепла.

Крест восседал на верстаке, как на троне, молча курил и смотрел в самое сердце пламени. Ему первому предлагали выпить, с ним заискивали, ловили каждое слово. Но в глазах, отражающих адский огонь бочек, была пустота. Он ненавидел этот праздник, ненавидел этих ущербных подлиз, он вообще ненавидел всё вокруг себя. Вся его вселенная сжималась до размеров этого проклятого поселка, этого сарая, этой бессмысленной гулянки.

Внезапно острый взгляд Креста упал на Толика, младшего из его «шестерок», старшего брата Вити из 6«Б». Того, что тащил елку для учителя и «чуть не лопнул». Стоя у дальней бочки, парнишка что-то увлеченно рассказывал и жевал воблу.

– Толян! Ко мне! – рявкнул Крест.

Пацаненок, будто ошпаренный, бросил недоеденную рыбину и испуганно подскочил к нему.

– Чего лыбишься, придурок? – Крест схватил его за шиворот и рывком притянул к себе.

– Да так… Новый год же… – промямлил Толик, отводя взгляд.

– Где был? – Голос Креста стал тихим и опасным.

Хвастаясь, Толик выложил всё: как они «спасали» елку, как врачиха их организовала, как потом все пошли к дому учителя, но он ушел сюда, к Кресту. Как там сейчас весело, с шампанским, тортом и салатами.

С каждым словом Толика лицо Креста каменело. Пальцы впились в край верстака. «Этот мажор… этот ублюдок… Теперь у него не только моя школа, но и мои „шестерки“ бегают к нему…» – ярость, холодная и темная, захлестнула Креста. Он резко вскочил, отшвырнув Толика, который кубарем покатился по грязному полу.

– Все свободны, – бросил он своей шайке и, на ходу натягивая капюшон, скрылся в темноте.

Он шел не домой. Он шел к дому учителя.

Стоя в сугробе, промерзая до костей, Крест смотрел на освещенные окна. Слышал обрывки музыки и смеха. Видел мелькающую в окне фигуру Лены. И еще он видел ее – эту Олю, которая не давала ему покоя… Она смеялась и что-то делала у стола, похоже накладывала салат в тарелку… Крест стиснул зубы и прищурился, его трясло, но не от холода. Он сжал кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Оля подошла к окну. Ее было видно очень хорошо.

Как же он сейчас их всех ненавидел… Кира, к которому притащились все эти придурки. Лену, чертову выскочку, которая всё организовала… и ее – Олю. Она смеялась. В его доме! У него! Но в ненависти к Оле было что-то еще, то, о чем он старался не думать. В чем не готов был признаться даже себе. Он настойчиво гнал от себя эти мысли. Вспомнил Верку с трассы, с которой был вчера. Ее толстые ноги, грубые руки, дешевые духи… Но даже с Веркой, даже зажмурившись в темноте, он видел ее – Олю.

Когда из дома высыпали люди запускать фейерверки, Крест отступил в тень. Его взгляд скользнул по двору и остановился на заснеженной BMW учителя. Машина, которую они когда-то «подрихтовали», так и стояла, никуда не годная. Но Кресту этого было мало.

Идея пришла мгновенно. Это будет не просто мелкая пакость.

Он дождался, пока основная масса гостей разошлась, и, достав заточку, бесшумно, как тень, подкрался к машине. Четкими, уверенными движениями он прорезал все четыре шины. Не просто проколол, а именно прорезал длинными щелями. Ремонту не подлежит. Только замена. Потом, ухмыляясь, с наслаждением нацарапал на капоте кривую, глубокую, уродливую свастику. Не потому, что разделял эти идеи. А потому, что знал – это больше всего взбесит и оскорбит «просвещенного» москвича.

Закончив, он вытер лезвие о штанину и посмотрел на дом. Веселье там не утихало.

– С новым годом, мажор, – прошипел он и сплюнул в темноту. – Получай свой праздник… с доставкой на дом.

В доме Кирилла все еще долго не могли попрощаться. Приходили родители, забрать детей и, конечно же, оставались на рюмочку. Звали к себе, продолжать, но Кир отказывался, тогда снова садились выпить «посошок».

Только под утро гости разошлись. В доме царил приятный хаос – гирлянды на полу, пустые тарелки, фантики, забытые варежки. Лена собирала посуду, избегая смотреть на Кира.

Он подошел сзади, остановился в нерешительности. Их пальцы случайно соприкоснулись над одной тарелкой – оба вздрогнули.

– Я… – начал Кир.

– Мне пора, – быстро сказала Лена, отстраняясь. – Оля ждет…

Она ушла, не обернувшись. Кир остался стоять среди праздничного беспорядка, крутя в руке ту самую тарелку.

За окном крупными хлопьями пошел снег.

Где-то между «друзьями» и «больше, чем друзьями» остался висеть незаданный вопрос. И ёлка – та самая, жалкая, спасенная от участи дров – теперь стояла в углу, тихо мигая своей единственной гирляндой.

Как напоминание.

Как обещание.

– До встречи в новом году, – прошептал Кир.

Утром, когда Кир вышел на крыльцо, его взгляд упал на машину. Снег слегка припорошил разруху, но не скрыл ее полностью. Кир увидел вспоротые шины. Он медленно подошел, стряхнул рукой пушистый снег с капота. Увидел похабный символ. Он замер. Он не выругался, а просто обернулся и медленно обвел взглядом заснеженную, безмолвную улицу. Улица была пуста. Но Кир чувствовал на себе тяжелый, ненавидящий взгляд. Где-то из-за угла, из-за забора…

Крест наблюдал. Ждал его реакции. И Кир дал ее – не стал материться или звонить в полицию. Медленно, очень четко повернулся в ту сторону, откуда, как он чувствовал, исходил этот взгляд. Потом согнул руку в локте, изобразив пальцами пистолет. Он выпрямил руку, прицелился и «выстрелил» в ту самую пустоту. Беззвучно, одними губами, произнеся: «Бам».

Послание было принято. Война продолжалась. Первый выстрел в новом году сделал Крест. Но Кир дал понять, что ответит.