Вечером, как и обещала, в дверь Кирилла постучалась баба Нюра. В руках у нее был пирог, заботливо укутанный в полотенце «Чтоб не простыл». Баба Нюра зашла в дом и начала хлопотать.

– Ну ка садись, Кирюш, не топчись давай! – баба Нюра шлепнула пирог на стол, – С маком, домашний, еще тепленький. Чай-то сама заварю, покрепче, а то у тебя, как у барышни какой – вода водичкой. В городе, поди, чаи зеленые распивал… а у меня заварка крепкая, да с малиновым листом, да с травами моими.

Кир нахмурил одну бровь и с подозрением спросил:

– Что еще за «травы твои»?

– А что, милок, боишься… что приворожу тебя? – засмеялась баба Нюра, – А ты не бойся, Кирюш. В привороте-то нет проку. Приворот всегда боком выходит… нельзя людям без общей-то любви жить… горе всем от такой жизни. Так что пей, не бойся, здеся хорошие травки, все впрок пойдут.

Кир молча опустился на стул, чувствуя себя то ли школьником, вызванным к директору, то ли нашкодившим внуком, ожидающим взбучку от бабушки… Баба Нюра загремела чашками, плеснула кипятку, сунула ему в руки кружку.

– Пей, пей, не дуйся. А то смотришь на меня, как волк на пастуха.

Она села напротив, налила чай в блюдечко. Откусила сахарок и чмокнув губами, осторожно отхлебнула горячий чай. Кир молча наблюдал. Баба Нюра отрезала кусок пирога Киру, потом себе. Ненадолго задумалась и начала рассказывать:

– Выслушай меня, парень. А потом уж думай, как быть-то тебе… с Леной-то… Приехала она к нам, значит, четыре года назад. С девочкой – Олькой. Сперва-то все думали, вдруг муж, где, да и прячется… Ан нет. Одна. И сразу видать – не от хорошей жизни сюда припёрлась. Врач, между прочим – не титька козья! В Питере кардиологом была, людей спасала, а тут – в нашей дыре, да простым терапевтом работает. Как я ее в первый-то раз увидела – худющая, кожа да кости, а глаза как у затравленной волчицы.

Баба Нюра снова причмокнула, откусив сахарок, и вытерла вспотевшие ладони о фартук.

– А мужики наши, дурачье, сначала как сунулися к ней, а потом носы позадрали: «Ой, городская, ой, недотрога!» – да и отвалили все по-быстренькому. Никого до себя не подпустила… о как…, да ты шрамы-то на ее теле видал?

Кир отрицательно покачал головой.

– Ну знамо… не до того тебе было-то… а я видала… Это, слышь, от братца у нее осталось. А хуже этих-то шрамов те, что на душе ее остались… вот те-то, парень, они самые страшные!

Она налила себе чаю в блюдце, хлебнула громко.

– Ленка-то с детства пацанкой была, неудобной, колючей. Не то что другие девчонки – в бантиках да рюшках. Нет, у этой вечно коленки в ссадинах, волосы всклокоченные, а то, слышь, и под глазом синяк. Мать-то ее орала: «Да когда ты, стерва, как человек будешь выглядеть?!»

Баба Нюра хитро прищурилась.

– В школе-то ее Лёхой дразнили. Потому что дралась, как пацан. Один раз, слышь, трое мальчишек ее за косички дернули – так она им всем морды искоровила! Директор ее стращать, мол: «Девочка! Да как тебе не стыдно!» А она ему: «А им не стыдно троим на одну?»

Кир невольно усмехнулся, представив маленькую Лену-пацанку, которая дралась с мальчишками.

– Но мать-то ее после этого так отдубасила… «Позоришь меня, стерва! Все соседи пальцем тыкать будут!» А братец ее, Колька, только хихикал в углу – ему забава, когда сестру лупцуют.

Она тяжело вздохнула и вытерла губы краешком фартука.

– И чем больше мать ее ломать пыталась, тем крепче Ленка-то становилась. Юбки носить отказывалась – только штаны. Волосы коротко остригла. И всегда, слышь, всегда за кого-то заступалась. Во дворе собак бездомных кормила, малышей от хулиганов защищала.

Баба Нюра вдруг замолчала и задумалась, крутя в руках чашку.

– Да, милок, характер у нее с детства ежовый был. Но знаешь, что самое-то обидное? Все эти ее выверты – они ж от отчаяния были. Потому что дома-то ее никто не защищал. Ни от материнских побоев, ни от братца-изверга…

Она встала, подошла к окну, поправила занавеску, затем вернулась к столу, села.

– Мать-то у нее, то ли святая, то ли дура блаженная была. «Колечка у меня несчастный, – причитала, – отец его бросил!» А то, что дочь-то ее в шкафу часами тряслась от страха – так это, видать, не считается, – баба Нюра нервно дернулась на стуле и села боком к столу. – Полдетства своего она в шкафу том просидела. Брат-то ее, гад, сызмальства зверствовал – то котят вешал, то Ленку в подвал запирал. А как подрос – так и вовсе… – Баба Нюра замолчала, губы поджала. Глаза стали узкими, как щелочки.

– Ты, Кирюш, спички в детстве в муравейник кидал?.. Нет?.. А вот он так с сестрой своей… Играл, издевался и наблюдал, как та корчится, страдает… сволочь. А мать: «Ой, он же несчастный! Ой, он же не виноват!» Знаю я таких мамаш, видала – сами-то детей в пропасть хворостиной гонят, когда за всё «ангелочка» своего оправдывать берутся.

Она с силой поставила чашку, будто хотела разбить.

– А муж-то ее, Ленкин, под стать братцу и вышел… Сперва-то… душа-человек, в белом халате, всё улыбался, цветы дарил, а потом… как подменили. Ревнивый стал, злой, как черт на исповеди.

Кир невольно сжал кулаки. Бабка Нюра заметила, хмыкнула.

– Ишь, закипел! Да ты погоди, милок, это еще цветочки. Он же, сволочь, и от дочки-то отказался. «Ты подпишешь, что от нее отказываешься?» – спрашивает Ленка. – «А алименты платить надо будет?» – он, гад, так спокойно, будто про погоду спрашивает. – «Нет? Ну, тогда ладно». – И подмахнул, слышь, даже не дрогнув. Вот сволочь-то!

Она зло отодвинула от себя чашку.

– А знаешь, как она сюда-то попала?.. Собрала две сумки – одну со своими вещами, вторую с дочкиными – да и смоталась. Без денег, без мыслей. На последние гроши билет купила. Кондукторша ей: «Ты куда, милая?» – А Ленка: «До конца.» – Вот так и оказалась у нас – на конце света. Баба Нюра стряхнула со скатерти крошки от пирога в ладошку, забросила их в рот, задумалась, а затем тихо продолжила:

– Первое-то время, как тень была. Ни смеха, ни слез. Только работает, по вызова́м бегает, да за дочкой смотрит. Жили они при врачебном пункте, как две мыши за кадушкой… Потом уж я их к себе забрала… Да она только год как по ночам-то стонать перестала… мне ж за стенкой-то слышно. Да так стонала, что кровь стыла.

Она вдруг прищурилась, наклонилась к Киру.

– Так что, если ты, милок, просто покрутить собрался, так подбери слюни-то. Девок в Кузичах хватит, которые рады будут с тобой покувыркаться. А Ленке… ей и так хватило. Она, может, и не святая – заноза порой, упрямая как черт – но раненая душой… и ты добивать ее не смей!

Она встала, отряхнула крошки с фартука.

– Ну, ладно, Кирюш мне пора. Пирог-то доешь, а то засохнет. Да смотри – если обидишь ее – мне первой неси голову.

Она ушла, Кир сидел молча и смотрел на свой нетронутый остывший чай…

– А ты, Кирюш, не думай, что я всё обсказала, – внезапно вернулась Баба Нюра, хлопая дверью. – Не всё ты понял-то видать…

Кир поднял на нее тяжелый взгляд. Всё, сказанное бабой Нюрой не укладывалось у него в голове. Он вспоминал свое счастливое детство, с ужасом понимая, что пережила Лена.

– Ведь самое-то поганое – как он-то, брат, с ней в детстве обходился – это я тебе сейчас скажу, чтоб ты понимал, с кем дело имеешь.

Она плюхнулась обратно на свой стул, отчего тот жалобно заскрипел.

– Слушай да запоминай. Ленке-то лет десять было, когда братец ее, Колька, начал по-взрослому приставать. Мать на работе пропадала, а он… – Баба Нюра сделала паузу, перевела дыхание. – Он ее то в ванной подкараулит, то в углу прижмет. По ночам в комнату приходил, когда мать спала. Правда совсем по взрослому-то не трогал… но изводил, страсть… А Ленка-то – молчит. Боится. Рвет ее ночами, от страха-то… Один раз только матери проболталась, так та ее же и отдубасила: «Не ври на брата!»

Кир почувствовал, как по спине побежали мурашки. Баба Нюра продолжала, понизив голос.

– А когда Ленке шестнадцать стукнуло, он совсем оборзел. Пьяный в дым приперся, начал… Ну, ты понял… Она вырвалась, в одном белье на улицу выбежала. Мороз – под тридцать, а ей хоть бы хны. Соседи вызвали милицию, но мать всё шито-крыто обделала: «Дочка сама виновата, спровоцировала. Поняла не так… не было ничего». Так вот, как школу то закончила, Ленка собрала чемодан и сбежала. Билет в один конец – в Питер.

Баба Нюра вытерла пот со лба фартуком.

– В Питере-то она, голубка, думала – новая жизнь начнется. Поступила в мединститут, зубрила день и ночь. А на втором курсе встретила его – мужа-то… он старше курсом учился… Красавчик, душка, весь такой из себя «Пьер-кавалер». Цветы дарил, в кино водил. Ленка-то поверила, что нашла спасение. Замуж выскочила, даже не разглядев, – она постучала пальцем по скатерти, – кто перед ей.

Баба Нюра встала, начала ходить по комнате. Подошла к печке, потрогала ее. Подняла упавшее полено, посмотрела на него задумавшись и бросила в корзину к дровам.

– Они за городом жили, в какой-то хибаре… печка, вода с колодца… Выжила ее из городской квартиры свекровка-то… а Ленка гордая, ушла. Муж-то покривлялся, да тоже съехал, хоть мамаша сыночку сваво не хотела отпускать. Когда в декрет Ленке настала пора, она перерыв в институте взяла, не помню, как он называется-то…

– Академка, – глухо подсказал Кир.

– Во, да… оно… У нее уж живот-то на нос лез, а она дрова колет, печку топит, воду с колодца таскает… А ты знаешь, что такое белье-то на морозе в ледяной воде полоскать? Когда руки так скрючит, что не разжать?.. А этот… муж-то, только и тычет носом… то не так, да это не эдак…. Он в втихаря к мамаше своей на ужины таскался, а она, Ленка-то, бывало, по трое суток голодом сидела, когда в декрете-то была. Бульонный кубик на три части разделит, заварит, вот и вся ее еда… а этот ей врал что, вроде как на дежурствах пропадает, для нее же старается, зарабатывает… сам-то по бабам таскался, да к матери… знамо… Раз было, Ленка поздно что-то вернулась, вышла на станции – темень, страсть. И все люди с электрички, главно, как-то быстро разбежались… А погода, слышь, пакость какая была, то оттает, то замерзнет… и вот под ногами у ей лед, а поверх него вода…. И стоит она, пузатая, и шагу ступить боится, идти-то в гору, да три кило́метра… Вот она стоит и ревет… А мимо мужичонка бежит, мелкий, дрищавый такой. «Чего стоишь-ревешь?» – спрашивает. «До дому не могу дойти… скользко». Он взялся ее проводить. Уцепил за локоть и повел. Даром, что мелкий, шклявый, а сильный оказался. Дорогой всё обспросил. Когда узнал, что Ленка-то не одна живет, так обозлился, от того, что муж не встретил. Вот пришли они домой, а муж лежит в куртке на постели в холодном доме и покуривает, мол: «Где шлялась? Почему в доме холодно и не сварено?» …. От уж тот мужик гонял его… Ухватил топор и погнал по селу: «Я тебе покажу, сучонок, как жену-то гнобить»… Д-а-а… досталось Ленке потом от мужа-то…

Она хмыкнула и отхлебнула холодный чай.

– А этот же, гад, не сразу показал свое нутро гнилое. Сначала просто ревновал: «Куда пошла? С кем говорила?» Потом телефон подслушивать начал. Всех подруг отвадил, мол: «Шалавы они, дома сиди, коли замужняя». А когда Олька-то родилась – вообще запер ее в четырех стенах. Магазины да прогулки с дочкой – вот и всё… А сам гулял, изменял направо и налево, как потом-то выяснилось… С Ленкиной же подругой и спал, пока Ленка-то беременная ходила, да в роддоме лежала…

Она помолчала, пристально смотря на Кира, который всё это время сидел молча… Покачала головой:

– Потом… позже…. Когда уж она работала, он в больницу ходил, там ее позорил… Придет, бывало, пьяный, на весь коридор орет: «Ты с кем тут трахаешься, шлюха?» Врачи отворачивались, санитарки хихикали. А она – молчит, терпит. Всё ради дочки. А как терпение-то кончилось совсем, подала на развод.

Она резко повернулась к Киру.

– Вот и думай теперь, парень, стоит ли к ней лезть. Она и так через ад прошла – сначала от брата, потом от мужа. Может, хватит уже ее мучить?

Кир молчал. В горле стоял ком. Баба Нюра вздохнула, поправила платок на плечах.

– А ты представь, как она жила, когда только в Питер-то приехала… Представь, милок: общежитие, пять человек в комнате, стипендия – кот чихнул. А Ленка – гордая. Матери не пишет, оборвала с ней связи все. Днем – учеба, ночью – подрабатывает. То в морге трупы мыла, то в ночь санитаркой, утки таскала. Один раз, слышь, в обморок упала от голода-то – три дня не ела, чтоб учебник нужный купить. Она ж, дурочка, когда его-то встретила – поверила. Думала муж – спасение. Ан нет – из огня да в полымя.

Кир мрачно наблюдал, как Баба Нюра размахивает руками, рассказывая. Он и хотел бы что-то сказать, но слова застревали в горле.

– После окончания института, Ленка в кардиологию попала, золотые руки у нее. Пациенты ее обожали. А муж-то… Он, вишь ли, в коммерцию подался. Деньги считать. И чем больше у него денег становилось, тем злее он делался.

Она задумалась и продолжила уже тише:

– Странное дело – как родилась дочка, он будто с ума сошел. То кричит: «Ты мне теперь не уделяешь внимания!» То орет: «Ребенка нагуляла, это не мое!» А Ленка терпела, десять лет терпела. Всё думала одумается… до тех пор, когда в один день вернулась с ночного дежурства, а он… – Баба Нюра сделала паузу, посмотрела на Кира. В ее блеклых голубых глазах блеснули слезы, она вытерла их морщинистой рукой – он… Ольку в чулан холодный запер… и ключ выбросил. «Пусть, – говорит, – посидит, пока ты мне не объяснишь, с кем сегодня нюхалась на дежурстве».

Кир резко встал, шумно выдохнул, прошелся по комнате. Баба Нюра одобрительно кивнула.

– Вот так, милок. Ленка тогда впервые дала сдачи – влепила по морде его наглой. Потом собрала вещи и ушла. Ненадолго, правда – через неделю вернулась. Но семечко-то уже проросло.

Она встала, отряхнула крошки со скатерти.

– Ну, а дальше ты знаешь – развод, отказ от ребенка. И – к нам, в Кузичи. На край света.

В комнате стало очень тихо, только тикали настенные тещины ходики.

Баба Нюра подошла к двери.

– Ну всё, теперь уж точно пойду. А ты, Кирюш, подумай хорошенько. Она тебе не какая-то там кузичанская дурочка. Она… она вона, как этот мой пирог – с виду простой, а попробуй разломи – внутри мак перемолотый, и горький, и сладкий одновременно.

На этот раз она ушла окончательно. Кир остался один в тишине, с холодным чаем, куском недоеденного пирога, горького и сладкого одновременно… и с тяжелыми мыслями.