Они сидели за столом уже больше часа. Баба Нюра, чтобы сбить с Лены слезливое настроение, завела тему домоводства для девочек, а именно, правильного соления и квашения овощей на зиму. Но ни древние рецепты огурцов, ни секреты квашения грибов не могли сегодня расшевелить Лену.

– Ну… что ты нынче такая кислая, как муравьиная жопка? Что с тобой? – поняв, что не сможет отвлечь Лену от ее мыслей, спросила баба Нюра.

– Я так хочу изменить свою жизнь, но так боюсь, баб Нюр, – тихо произнесла Лена. – Я так устала быть одинокой… Как ты думаешь, любовь, она вообще… есть?

Баба Нюра помолчала немного, затем взяла Лену за руку и сказала тихо:

– Ты, девка, главное – верь. Слышь? Верь и надейся. И если решишься менять, то перешей всю жизнь свою, словно заново родилась. Ты еще молодая, еще можешь, у тебя время есть и для веры, и для надежды, – баба Нюра вздохнула, встала, подошла к комоду, бережно достала из верхнего ящика потертую шкатулку. Затем вернулась за стол, налила чаю сначала Лене, затем себе.

– Самовар-то простыл уж, надо еще согреть… Не жалей никогда о том, кого вычеркнула. Раз расстались – значит, вы разные, разными тропками идти вам написано… а ты свободная. Не одинокая, слышь, – свободная. Понимаешь? Чуешь разницу? Никогда не говори никому, даже себе про себя – «одинокая», всегда говори гордо – «свободная». И на мужиков оценивающе не гляди, они сразу это видят, нутром кобелячьим чуют. Бабу, которая замуж-то не хочет, всегда туда пятеро тянут. Замечала? От то-то же! Такая баба, слышь, она же и смотрит-то по-иному. Мужик перед такой бабой павлином крутится, завоевать ее хочет, добыть, приручить. – она размочила в чашке сухарь и откусила мягкий краешек.

Лена молчала, она никак не ожидала такого поворота. Как и в какой момент их разговор так круто свернул в сторону от квашеных огурцов? За окном гудела, металась неожиданно разыгравшаяся вьюга, стучала, била в окна острыми льдинками. А здесь, в бабынюриной комнате, было тихо, тепло и уютно. Трещали поленья в печке, тикали старые ходики в виде кота, они безбожно врали время, но старушка их настойчиво подводила. Пахло квашеными овощами, медом, травами и еще чем-то домашним, деревенским.

Как же хорошо было здесь сидеть, так спокойно, только отчего-то было остро жаль бабу Нюру. Все привыкли к тому, что старушка всегда веселая, шутит, смеется, за словом в карман не лезет, может послать по-матери и любого мужика в два счета на место ставит… А сейчас… Лена аккуратно посмотрела на нее – такая она маленькая, худенькая, руки красные, огрубевшие, в крупных узлах вздувшихся вен, от тяжелой работы телятницы, лицо всё в глубоких морщинах, блеклые голубые глаза смотрят тоскливо, с болью.

Баба Нюра продолжала, гладя шкатулку. Она говорила тихо, как бы даже не Лене, она будто разговаривала с самой шкатулкой:

– Спрашиваешь, есть ли любовь?… А я так скажу тебе: если настроение у тебя не дурное, если мысли в голову глупые не лезут, если спишь по ночам спокойно, а в горле слова не застревают, значит, не с тем ты, слышь, девка, не с тем ты рядом находишься. Не любовь это, все что угодно, но не любовь. А вот ежели ты на него при встрече глаза поднять боишься, если от звука его голоса у тебя мураши между лопаток, а когда он случайно тебя рукой или локтем заденет, тебя в жар кидает, словно ты печь пылающую отворила, вот тогда, девка, это именно он – тот самый и есть. И не важно, как он выглядит, не важно, кто он… забилось сердце в горле – значит твой. Вот, смотри…

Она бережно открыла шкатулку, достала и положила на стол пожелтевшую от времени фотокарточку, с которой смотрел красивый, улыбающийся парень в клетчатой рубашке и лихо заломленной на ухо кепке; в уголке рта у него была травинка. Она с гордостью подняла глаза на Лену.

– Хорош? – она постучала искривленным, сухоньким пальцем с узловатыми суставами по краешку фотографии. – Его любила… как я его любила… И он меня… – трясущейся рукой она погладила изображение, – с ним в мыслях всю жизнь свою и прожила… Вишь? – она кивнула в сторону кровати, – Вона, две подушки… Одна-то для него… Че, думаешь, с ума старая сбрендила? – она горько засмеялась. – В этом году уж пятьдесят семь годков будет, как я на могилку его хожу, себе место рядом давно справила, хочу с ним лежать. По земле-то я одна ходила, а под землей… пусть хоть косточки наши рядышком будут… – она достала из шкатулки еще одну фотографию. На ней был запечатлен высокий, очень серьезный молодой человек. Он был аккуратно причесан, в костюме, при галстуке, смотрел нарочито строго. Баба Нюра положила фотографию рядом с первой.

– А за этого вышла. Родители настояли… Я молодая-то была ла-а-а-дная, красивая, озорная была, дерзкая, а он – жених завидный, городской, перспективный. Я-то, было, – на дыбы: «Не пойду, мол, за нелюбимого!», а отец – за вожжи, мать – в слезы: «Одумайся, дочка, жизнь у тебя будет, в город уедешь!» … Отец, слышь, пообещал, что зарубит моего Ваню-то, если ослушаюсь… А и зарубил бы, он лихой был, отчаянный. О-о-о-й, что ты, да у меня так со страху-то сердце замирало, будто под косой. Не за себя, за Ваню… Отец-то был не ш-у-у-тка, после войны вернулся с той контузией, что всю душу из него выворачивала, чего от него ждать – никто не знал. Роста был громадного, руки, что печные заслонки, силищи в нем было, что в медведе-десятилетке. Я-то в мать пошла, маленькая… А мать, та ему никогда не перечила и меня учила – «Молчи». Вот я и пошла за этого… д-у-у-у-рочка, д-у-у-у-рочка… – вздохнула баба Нюра и вытерла побежавшую слезинку.

Она снова взяла в руки первую фотографию.

– Этот-то, мой, в день свадьбы моей, слышь, поехал на мотоцикле… За мной поехал, в город, да по пути-то и разбился, миленький… Он, вишь, спиртного-то в рот не брал никогда, а тут выпил для храбрости, меня ж отбивать поехал… и не доехал… А я и не знала… никто и не сказал… жила… с тем, другим, ребеночка родила, сыночка. – она достала из шкатулки еще одно черно-белое фото; на нем очаровательный белокурый мальчонка в матроске и бескозырке держал кораблик.

– Три годика ему было… смотри, какой! Хор-о-о-шенький такой, глазоньки голубые, волосенки светлыми колечками, чистый ангелочек… Д-а-а-а… ангелочек… Отец на рыбалку его с собой в тот день взял… Я еще все пускать не хотела, все причины, слышь, придумывала, чтоб дома его оставить, да он так просился, родненький, уж так просился, так с отцом хотел побыть. Тот-то дома редко бывал, всё работал много… а я и отпустила… Утонули они… что случилось – не знаю… лодку их пустую к берегу прибило. Мужа-то через три дня только нашли, вниз по течению, километров десять… а сыночка и вовсе не нашли… Д-о-о-о-лго искали, много тогда народу-то поднялось. Люди мое горе за свое приняли, помогали, но – не нашли. Так я его и запомнила уходящим… в сапожках красненьких и удочкой деревянной, с поплавком самодельным. Как он тогда на меня обернулся: «Я тебе, мамочка, самую большую рыбину достану, с самого дна!»… Д-а-а-а… с самого дна… – старушка поцеловала фотографию и вытерла мокрые от слез щеки подолом передника.

Она подняла глаза на Лену и, увидев ее слезы, сказала тихо:

– Не вой, девка, чужое-то горе, береги сердце свое. Не приведи Господь, самой силы пригодятся. Я же, вишь, мертвым-то его так и не видела. Споначалу-то шибко я об этом горевала, что хоть разочек еще ручонку не подержала, не поцеловала на прощание его пальчики… А потом, со временем только, слышь, поняла – а и хорошо это, хорошо… – подбородок старушки задрожал мелкой дрожью, тонкие губы искривились и подернулись. Она изо всех сил старалась сдержать подступающее рыдание. Наконец, она справилась с собой. – Вишь, как получилось-то, он же для меня живой, слышь, в памяти-то остался. Как бы мне спать-то потом ночами, помня, как гроб с сыном заколачивают?.. Негоже матери-то свое дите в гробу видать. Отвел Господь меня, отвел… Муж-то, то… другое… Переболит и можешь еще кого встретить, а деточки н-е-е-е, от деточек не переболит никогда. До самого моего последнего вздоха вот тут вот, – она тихонько постучала пальцем себя в середину груди, – сидеть будет… Горе, оно… оно не переболело, оно запеклося и в душу комком горячим бюлючим вварилося… – она снова погладила фотографию веселого парня. – Мать приехала… про Ваню-то моего только тогда и рассказала… А я сюда вернулась, в Кузичи, как из больницы выписали через полгода, так и вернулась… От родителей, знамо, съехала, не могла, слышь, не могла их видеть. С отцом-то до смерти его больше ни словом и не перемолвилась, словно пропасть меж нами… не простила его, даже после смерти не простила. Так вот и жила, и живу с сыночком своим, Ванечкой, да с Ваней моим… в мыслях… всю жизнь с ними. Не смогла я никого принять к себе больше. До меня-то сватались не раз. Я, слышь, как в возраст-то вошла – расхорошела. Ходили-ходили… Бабы все болтали: «Что ты на себя платок-то вдовий нацепила? Смотри, сколь до тебя охочих-то. А и родишь себе еще, как бабе-то одной без мужика?» А я никого боле до себя и не пустила никогда. И детей не хотела боле. А можа и зря… После меня что останет-то? Пусто-место, пустая земля… Словно и не было меня…

Она посмотрела на Лену.

– Чего это мы с тобой к ночи рассопливились-то? Э-э-э-э, смотри-ка, ажна нос красный у тебя… Вытри слезы-то, не реви, девка, я уж отвыла свое, привыкла. Всё, хватит! – она резко встала, убрала фотографии в шкатулку, шкатулку в комод. Затем замерла на мгновение и, не поворачиваясь к Лене, тихо попросила:

– Как помру я, положи со мной в гроб моих Ванечек, а этого, второго, Фрола-то… рядом в землю закопай. Не виноват он ни в чем, любил и меня и сына, поэтому и храню всю жизнь.

Она стояла спиной к Лене, прямая и напряженная, словно боясь отказа; и в просьбе ее было столько пронзительной надежды, столько боли.

– Баб Нюр, а, баб Нюр, ты чего это, помирать собралась? Нет уж, как я-то без тебя?

– Пообещай…

Лена встала, подошла к старушке и обняла ее за худые узенькие плечи:

– Обещаю, родная моя, обещаю, ни о чем не волнуйся.

– Спасибо, дочка, мне теперь и помирать не страшно. Не знала я, кого о таком просить, а теперь душа моя спокойная.

Она повернулась к Лене, и та снова увидела в глазах ее знакомый озорной огонек.

– Лен, а Кирилл Александрович-то, а? Что?

Лена опешила от такой резкой смены темы.

– А что Кирилл Александрович? Ничего… Я… У меня… У него… У нас…

– О-о-о-о-о, заблеяла, овечка моя… Вот об этом я тебе и говорила, – засмеялась баба Нюра, – осталось проверить, как у него-то с речью дела обстоят и можно к свадьбе готовиться.

Лена вспыхнула до корней волос.

– Вот чего ты несешь-то, а? Ну чего несешь? К какой свадьбе, с кем? С Киром? Да он вообще… младше меня…

– А, ты уж и в-о-о-о-зраст прикинула? А и что, что младше, крепче любить будет, – подмигнула старушка.

– Да мы с ним… просто друзья…

– Друзья? Вы с ним? Друзья? Да не смеши ты меня, бога ради, между вами, слышь, рано или поздно кое-что встанет… и так-таки помешает… дружбе вашей.

– Да ну тебя, честное слово!!! – Лена схватила со стола миску с квашеными огурцами и выскочила из комнаты. Затем резко вернулась, подошла к старушке, чмокнула ее в щеку и так же быстро вышла.

– Ерунду несешь, придумала ерунду какую-то!!! Свадьба! БРЕД!!! – слышался из сеней удаляющийся голос.

Поправляя кружевную салфетку на комоде и гладя ящик, за которым хранилась ее драгоценная шкатулка, баба Нюра тихо приговаривала:

– Б-ы-ы-ы-ть свадьбе, девка, быть… Вот увидишь, ужно вляпались вы оба… хоть еще сами с этим и не согласные.