Сначала Сидор думал уехать сразу, даже в баню не ходить. Просто погано было на душе. Нет, он себя не винил и понимал: сделал всё, что мог. В самом деле, не собой же заслонять было Федосея на пороге той квартиры. Каждый выполнял порученное: один нёс, другой охранял. А предчувствие... Да кто его знает, может, у жандарма от поездной еды брюхо ныло и от этого пошла тоска? Или о дочке своей покойной переживал – спросить было уже не у кого.

Усач умчался так, будто у него подгорало где-то. Видать, непутёвого Борю искать и выяснять, как же тот дошел до такого непотребства. Или задавать неудобные вопросы бандюку, лежащему спеленатым рядом со своей жертвой. Сидора меж тех, кому он давал отчет, не было.

А паренек, открывавший дверь, неожиданно показал чудеса гостеприимства, чего за этими немногословными людьми до сей поры не водилось. Он чуть не за руку потащил нежданного гостя по закоулкам их странной квартиры, и привел, судя по всему, в столовую. Господскую, со столом, застеленным белой накрахмаленной скатертью, резным дубовым буфетом и тонюсенькими, будто бумажными чашками. И там напоил чаем с баранками. Сбегал ли он за ними, повинуясь каким-то безмолвным распоряжениям неразговорчивого старика, пока тот принимал груз, или они были куплены загодя и предназначались вовсе не ему — Сидора не интересовало.

А на сытое брюхо и мысли поменялись. К чему наказывать себя за чьи-то грехи? И он поднялся, решительно отодвинув стул, которому самое место было в музее, поблагодарил хозяев за гостеприимство и сказал безымянному пареньку, немой каланчой стоящему у двери:

— Ты сходи, у старшего спроси, куда в следующий раз приезжать?

Тот сбегал, вернулся очень быстро и сказал:

— Сюда. — а потом добавил, немного смущенно: — Исаак Гершелевич интересуется, останетесь ли вы на похороны вашего... спутника.

— Быстро вы, — удивился Сидор, про себя отметив, что имя старика он слышит впервые. — Вроде и не ходил никто никуда...

— По телефону, — почти торжествующе объяснил парень, будто и договориться таким образом, и даже сам способ связаться с другими на расстоянии — всё придумал он сам.

— Когда? — Сидор уже крутил в руках картуз, примеряясь правильно его надеть и после этих слов вдруг неожиданно заметил, что остановился.

— Завтра, у Донского монастыря. Отпевание, — слово для него явно было непривычным и парень произнес его аккуратно, как малознакомое иностранное, — там же. В двенадцать часов дня.

— В полдень, значит? — повторил он вслед за парнем, отметив про себя, что тот, наверное, нездешний и приехал не очень давно. — Я буду.

— Знаете, где это? — разговаривал он вежливо, почти безучастно, хотя Сидору показалось, что ему такие беседы непривычны и его только недавно начали всякому такому обучать.

— Извозчику скажу, довезет, — хмыкнул в ответ Сидор, вспомнив вдруг пьесу про туповатого недоросля, которую читали в школе.

***

После Сандунов его отпустило. Напряжение, державшее весь день, слетело в мыльной и пропало окончательно под руками китайского массажиста. И на душе стало спокойно. Одеваясь в постиранную и выглаженную одежду, Сидор дал халдею на чай — не много, так, чтобы помнил только, и спросил, где можно пристойно переночевать.

Банный человек задумался на секунду, потом глянул на него, будто прикидывая, подойдет ли постоялец к тому месту, что он посоветует и выдал:

— На Тверской, гостиница «Люкс». Здесь недалеко. Я объясню как добраться. — и добавил, наверное, больше для себя: — Там неплохо будет.

Сидор вышел на улицу и побрел медленной походкой человека, сделавшего всё как следует и теперь справедливо наслаждающегося отдыхом. Солнце било прямо в левый глаз и он перешел на другую сторону, чтобы спрятаться от него в тени домов.

На Тверской, в отличие от сонных переулков, по которым он только что брёл, шумело и гремело всё. Хотелось тишины, и Сидор даже подумал было поискать ночевку в другом месте, но все же решил посмотреть, раз пришел.

За смешные, в общем-то, деньги просьбу о тихом номере, в котором никто не мешал бы, удовлетворили. На третий этаж его повел щуплый мальчишка в великоватой для него ситцевой красной косоворотке и черных штанах, заправленных в сапоги гармошкой. Поднимаясь по лестнице, он всё дивился обилию нерусского говора вокруг. Все встреченные трещали на каком-то тарабарском наречии. Казалось, что он один тут не иноземец.

Получив копеечку, паренек встал на пороге комнаты — узкой как кишка, в которой и мебели имелось всего ничего: кровать, тумбочка, да стул. И еще на стене висело тусклое зеркальце, надколотое в нижнем углу, а также вбиты гвозди вместо крючков для одежды. Впрочем, кровать была хороша: на такой и два Сидора уместились бы, не мешая друг другу.

— Слышь, господин-товарищ, не желаешь ли чего? — провожатый проговорил это привычно и торопливо. — Выпить, допустим, или марафету? Девчоночку враз доставим. А не хочешь, — продолжил он, не видя в глазах постояльца заинтересованности, — так и мальчишку...

— Брысь, засранец, — отмахнулся от него Сидор как от мухи. — Кто ко мне сунется, враз в лоб получит. Уяснил? - он попытался сказать это как можно более грозно.

— Ага, — ничуть не обидевшись, ответил мальчишка, но не ушел, а остался стоять на пороге, видимо, ожидая еще копеечку, раз коммерция не задалась.

— Ну так иди, чего встал?

Торговец удовольствиями враз исчез, мелко отомстив постояльцу за жадность, оставив дверь открытой.

— Эй, ты, как тебя там? — крикнул Сидор, вспомнив о нерешенном деле.

Мальчик вернулся в один миг, будто ждал рядом, и вопросительно уставился на постояльца.

— Сколько отсюда до Донского монастыря на извозчике ехать? — серебряный рубль блеснул в воздухе и пропал без следа.

— Минут сорок..., — мальчик подумал и добавил: — Час от силы, если улицы забиты будут, утром или вечером.

На этот раз он с предложениями лезть не стал, аккуратно закрыл за собой дверь и через секунду уже кричал что-то на иноземном языке кому-то в коридоре.

***

Григорий известие о гибели жандарма воспринял вроде бы спокойно. Кивнул, будто речь шла о сломанной телеге или расковавшейся лошади. Кивнул и замолчал. Сидору это не очень понравилось и он, утомленный дорогой, не стал держать это в себе и спросил:

— Вообще не переживаешь? Ведь покойник на тебя работал честно вон сколько лет.

— Переживаю, — размеренно ответил князь. — Что же ты думаешь, я его за человека не считаю? Что толку, если бы я сейчас начал рвать рубаху на груди и кричать на весь свет «Ой, Федосей, на кого ты меня оставил?!».

Ситуация, возникшая в голове выглядела так нелепо, что Сидор улыбнулся.

— Да уж, бедолаге от этого легче вряд ли стало бы.

— Вот и я хочу, если со мной что случится, чтобы ты не принимался кричать и плакать, — он остановился и зачем-то погладил незрелый, только начавший розоветь плод граната, висящий прямо перед его глазами. — Сделай то, что должен. Это лучше слез и затоптанной в пыль одежды.

— Красиво сказал, прямо тост получился, — заметил Сидор.

— Такие тосты..., — махнул рукой Абашидзе. — Слушай, а поехали завтра на рыбалку?

— А с кем же груз возить теперь? Только учти, старшим я не буду!

— Помню, как же, — Григорий задумался, даже морщинки на лбу в кучку собрал. — Есть один человек, переговорю с ним. Определимся, тогда познакомлю вас.

Сидор согласно кивнул. Знакомиться с гостями князя он не любил и всегда старался куда-нибудь скрыться, чтобы не мозолить глаза. Он знал в лицо и глухого как пень абхаза Нестора, и наглого чекиста Лаврентия, который на дух не переваривал грузинского царька Серго. И местных вождей, меняющихся с такой скоростью, что запомнить их не было никакой возможности, но все они приезжали и охотно принимали дорогие подарки, все эти ружья и кинжалы. Да и в кармане у каждого, небось, тарахтело радостно. Но разговаривать ни с кем из них не стремился.

А своих знакомцев — конюхов, прачек, кухарок и прочий вроде и мелкий, но куда как более полезный народ — Сидор никому и не показывал. Самому сгодятся.

***

На горной речке он рыбачил впервые. Всё здесь было не так, как запомнилось с детства: вместо спокойного сидения на берегу под неспешные беседы — беготня без конца с постоянным забрасыванием удочки, а вместо тишины — грохот и шум. Но понемногу Сидор увлекся и всё азартнее подсекал подустов, буквально в очередь стоящих для того, чтобы заглотить крючок. Не прошло и часа, а на траве валялись с десяток рыбешек, одна из которых тянула фунта на четыре, не меньше. И это при том, что мелочь размером с ладонь он просто выбрасывал в воду.

С Григорием они разговаривали совсем немного, пожалуй, после того как тот показал ему особенности ужения рыбы в горной реке, и словом не обменялись. Сидор даже выпустил его из виду. И только чудом, наверное, заметил, что случилось что-то неладное.

Вот краем глаза он заметил, как князь выводит рыбу, чтобы вытащить ее, подходит к самому краю берега, а потом — громкий всплеск и короткий вскрик. Сидор повернулся посмотреть, что случилось и увидел только стремительно удаляющуюся черную точку головы Абашидзе, возле которой то и дело вздымалась вверх рука.

Он побежал по берегу, пытаясь догнать тонущего, перепрыгнул через камень, едва не упав при приземлении, выбросил в сторону удочку, которую, как оказалось, до сих пор не выпустил из рук и зачем-то крикнул: «Держись!», будто без этого крика Григорий не догадался бы выныривать на поверхность. Участок берега, покрытый травой, позволил ему заметно догнать пловца, но потом снова пошли камни и, казалось, он безнадежно отстал, когда пришлось обходить особо крупный валун по воде, где он опять чуть было не упал.

Быстрый бег никогда не был его коньком и схватку с течением Сидор непременно проиграл, если бы сама река не пришла ему на помощь, сделав крутой поворот и позволив срезать дорогу. Так что когда он выбрался на берег из кустов, еле барахтающийся Григорий не доплыл до места их встречи еще саженей двадцать. Это дало время не только собраться с мыслями и понять, что делать. Стащив рубаху и, зайдя в обжигающе холодную воду чуть не по пояс, он бросил ее перед собой, держа за рукав.

Тут им обоим повезло и князь, использовав, наверное, единственную возможность, без промаха схватил полощущийся по течению кусок ткани. Сидор потянул на себя рубаху, молясь только о том, чтобы расползающийся на глазах шов рукава выдержал до того мига, когда он сможет схватить посиневшего Григория за руку или тот сможет встать на ноги.

Еще минута — и они лежали рядом на траве Абашидзе силился что-то сказать, но его била такая дрожь, что еще долгое время он вряд ли смог бы это сделать.

— Разденься, — посоветовал Сидор, — тебе из-за одежды холодно.

Григорий начал трясущимися руками пытаться расстегнуть пуговицы, большей частью безуспешно, и даже посторонняя помощь не сильно ему в этом помогала.

— Н-не мо-мо-гу, — сумел вымолвить он и тогда Сидор помог ему встать и потащил по берегу к тому месту, где они остановились. По крайней мере, там было всё для разведения костра.

Оказалось, что удалились они совсем не так далеко, как он думал — всего несколько сот шагов им пришлось пройти до мирно пожевывающих травку лошадей и сваленных в кучу взятых с собой вещей.

— Ты только Софико ничего не говори, — попросил Григорий, вполне согревшийся у костра и теперь ждущий, когда хоть немного высохнет его одежда, исходящая легким паром рядом с ним.

— С чего бы мне ей что-то рассказывать? — поднял удивленный взгляд Сидор. — Мы с ней не каждый день и разговариваем даже.

С тех пор как он перебрался из дома в небольшой флигель в саду, с сестрой князя он встречался намного реже. Да и в поездках Сидор проводил гораздо больше времени, чем дома. Как-то он пропустил тот момент, когда начал считать это место своим. Домик Григорий ему подарил на день рождения. Просто отдал — и всё. Наутро Сидор попытался вернуть слишком дорогой, как ему казалось, подарок, чем вызвал нешуточную обиду князя — он не разговаривал с ним с неделю.

— Это она просто узнать еще ничего не захотела, — улыбнулся Абашидзе, вероятно, что-то вспомнив. — Тогда бы она тебя вниманием не обделила.

Но рассказывать что бы то ни было не понадобилось. Неизвестно каким чутьем Софико сама почувствовала что-то неладное и выбежала во двор, едва они слезли с лошадей на землю.

— Что случилось? — закричала она по-русски, соблюдая установленное братом правило.

— Да ничего, в общем-то, — влез впереди молчащего князя Сидор. — Я в воду упал, Григорий меня выта...

— Не смей мне врать! — вдруг оттолкнула его сжатыми от злости кулаками Софико. — Я не тебя спрашиваю!

Он отступил в сторону, не желая влезать в семейные разборки. Впрочем, таких и не случилось: продолжающий молчать Абашидзе как-то бочком протиснулся мимо сестры и пошел в дом. А Софико, буркнув что-то, убежала в дом.

Сидор, раздеваясь дома, только хмыкнул. Пожалуй, никакого чутья не надо было, чтобы понять о переделке, в которой им пришлось побывать: всё грязное, мятое и рваное, будто они месяц шлялись по лесам. У Григория по камням посекло всё на свете, у него почти оторван рукав. Рубаху, конечно, только на выброс. А штаны еще ничего, в стирку надо определить.

***

Он уже улегся спать, потушив свечку. Неплохо бы завести электричество, как в Москве, так кто же сюда, в деревню на пять домов, будет тянуть провода? То-то и оно, хочешь жить в глуши — терпи.

Сидор закрыл глаза, поудобнее улегся, чтобы побыстрее уснуть, как услышал тихий скрип двери. Проклятые петли, сколько ни смазывай, всё равно издавали тоненький писк, будто мышонок. Кто бы это мог быть? К ночи дом пустел, даже неумёха Тамара, которую, как он считал, держали только из милости, уходила спать к себе. С Григорием они недавно допили вечерний чай и разошлись. Ничего недоговоренного между ними не осталось. В следующую секунду загадка разрешилась: в темноте незваный гость налетел на стул и отпустил грузинское словечко, обозначающее, настолько помнил Сидор, пожелание катиться ко всем чертям.

— Что-то случилось,Софико? — спросил он и, потянувшись за спичками, сдвинул с места коробок, тут же упавший на пол и затарахтевший.

— Не зажигай свечу, — зашипела она. — И запомни, скажешь хоть полслова кому-нибудь, даже быку — я тебя убью!

— Да понял я, чего уж там, — пробормотал Сидор, подвигаясь и слушая звучащий для него как музыка шелест одежды, падающей на пол.

***

Софико ушла даже не утром — ночью. Просто встала, нашла наощупь платье, натянула его в полной темноте — и исчезла. Сидор попытался понять, что это стряслось, но не смог. Они были знакомы уже не первый год, но общение между ними обычно сводилось к ничего не значащим приветствиям и разговорам на хозяйственный темы. После истории с быком она не стала относиться к нему лучше, по крайней мере, никак этого не показывала. Улыбалась, говорила слова приветствия — и всё. Бывало так, что они по неделе не встречались в одном доме. То ли она это устраивала, то ли совпадало так.

Поэтому знал о ней Сидор ненамного больше, чем когда приехал. У Григория спрашивать о сестре он не стал, а покойный жандарм с самого начала разговоры о семье князя пресёк. Она была старше его, лет на семь, наверное. Хотя судьба в отместку за потерю оставила ей красоту и выглядела Софико намного моложе своих лет, красивой и несколько надменной, причем это выражение превосходства не исчезало с ее лица даже когда приезжали местные царьки. Может, это оберегало ее от чего бы то ни было кроме почитания с их стороны. Он, конечно, про себя восхищался ею — мимо такой красоты просто так не пройдёшь, но даже не думал, что у них может что-то быть.

Случившееся своей победой Сидор не считал, понимая, что его заслуги тут почти нет. Кто он такой? Приживала? Человек, на которого пал благосклонный взгляд ее брата, хоть и полезный в делах. Таких у Абашидзе десятки, если не сотни.

Долго думать о таком Сидор не мог и не хотел. Случилось — и ладно. Это было... приятно и грело душу сознанием того, что выбрали именно его. Досады от невозможности похвалиться пережитым он не испытывал. Просто в его жизни не было людей, которым захотелось бы рассказать такое. А иные — недостойны.

***

Больше к Сидору никто не приходил и он спал спокойно. На память осталась заколка, найденная тем утром в постели. Ее он спрятал подальше в своих вещах. Даже себе он объяснить не мог, зачем это сделал.

Новый напарник приехал через четыре дня. Высокий, на пол головы выше Сидора, плечистый красавец с карими, почти черными глазами и холеными усами. У него будто на лбу было написано слово «казак». Григорий подвел его и просто представил:

— Знакомься, Сидор, это Трифон. Теперь с ним ездить будете. Расскажешь ему, что и как?