Трифон и вправду оказался казаком, всамделишным. Подъесаул Забайкальского казачьего войска был на шесть лет старше Сидора. Про службу он рассказывал с охотой, хвалился, что какой-то Роман Федорович особо отличил его за поход на Угру. Где было это место и в каких чинах служил похваливший его нового напарника, Сидору было всё равно. История эта осталась в прошлом, а прошлое, как он знал, лучше не трогать, а то оттуда может вылезти какое-то совсем неподходящее ко времени и месту чудище.

Сам подъесаул оказался мужиком компанейским, бессемейным и лихим. На Великой войне ему пришлось послужить пластуном и крови, как он сам признался, пролил не одно ведро. Впрочем, сказал он об этом вскользь и особой заслугой не считал. Пришлось, и всё тут.

Процесс доставки груза Трифону не понравился. Он обозвал покойного жандарма сумасшедшим дураком за его тягу менять направление движения и бессмысленные пересадки. Списал он это на дурацкие порядки по месту службы Федосея.

— В дороге перевозчиков перехватить можно только в одном случае, — терпеливо, как школьный учитель, объяснял он, — если точно знать, кто и когда едет. Ну где злодеям укрыться на железке? Засаду устроить они не могут, кто им даст сидеть на одном месте неведомо сколько времени? Ловить товар лучше всего в крайней точке, как и доказали ему напоследок. Вина, конечно, лежит на этих хитрованах с их пятью адресами. Где много денег, там веры не остается, за одним мальчиком должен приглядывать другой, за которым следит еще кто-то. А то..., — махнул он рукой. — Обвели вокруг пальца как недоумков каких.

— И теперь что, садимся в первый класс и едем до конца? — решил немного подколоть будущего начальника Сидор. Первым классом они до этого не ездили ни разу.

— Можно и так, — Трифон, похоже, не увидел в предложении подвоха и взглянул на напарника даже немного одобрительно, мол, хорошо придумал. — Мне подорожные экономить незачем, родни не осталось, помру, так деньги нерастраченными останутся.

Несмотря на такие заявления, казак к гульбе не стремился, считая, что чем лучше сегодня, тем дольше завтра, а с пьяным и вовсе делать можно что угодно. Но рассказ про Сандуны воспринял с воодушевлением, сказав, что такое удовольствие ему по душе.

Проведя вместе день, они расстались до поездки, посчитав, что остальное выяснят позже, если вопросы возникнут. Сидору новый напарник понравился. Без тараканов в голове, простой и не пытающийся доказать свое превосходство. Наверное, уже понял, что это дело неблагодарное: сколько ни тужься, а толку никакого, кроме, разве что, громкого пука в неподходящий момент.

Выехали через неделю. За это время он пережил еще два ночных нашествия, каждое из которых походило на захват его в плен. На разговоры Софико время не тратила, любила его исступленно и жадно, а потом просто уходила. Сидор даже немного расстроился, посчитав, что используется исключительно для забав. Хотя, не успел он это подумать, как предмет его мыслей встретился ему в темном коридоре большого дома и удостоил загадочной улыбки и нежного поглаживания руки. На ходу, мельком, но это было что-то новенькое. Вроде после первого раза всё равно было, а сейчас появились какие-то смутные мысли, что неплохо ведь складывается. От таких мечтаний ему становилось не по себе, но мысль «Кто она и кто я?» уже не была такой уверенной.

***

В работе подъесаул оказался въедливым и дотошным. Любую мелочь он требовал разъяснить и рассказать, почему делается так, а не иначе. Трифона интересовало всё: и принцип выбора морских судов, и сон на борту, и питание. Хорошо, хоть до ветру ходил самостоятельно. То же самое было и на земле. Хоть все возможные (даже предположительные, никогда доселе неиспользованные) маршруты Сидор ему во всех подробностях обрисовал, для наглядности водя пальцем по старой карте железных дорог, на местности вопросов меньше не стало. Наверное, за первую поездку казак решил выяснить все до мельчайших подробностей, чтобы не сесть в лужу, доведись ему делать всё самому.

Сидору это не мешало. Хоть разговаривать особо он не любил, но возможность показать познания и опыт менее сведущему человеку ему доставляло удовольствие. Хотя какой-то червячок зудел у него в мыслях, что-то казалось ему недосказанным. Наконец, в Харькове на железнодорожном вокзале до него дошло. Увидев прикорнувшего у стены пьяницу, не обращавшего внимания ни на кого, Сидор потянул за рукав Трифона, идущего на перрон: их поезд подали на посадку.

— Погоди-ка, — сказал он, ставя корзинку с купленной в дорогу снедью на пол. — Мне тебе надо кое-что сказать.

— Что? — удивленно спросил Трифон, немного обескураженный такой неожиданной остановкой.

— Тебе Григорий говорил про мою болезнь?

— Нет... — судя по взгляду, он и слово «болезнь» не очень часто слышал.

— У меня падучая, — спокойно объяснил Сидор. — Ты должен знать. Припадки не часто, последний несколько лет назад был. Но я могу вдруг потерять сознание, хотя обычно чувствую, когда это должно случиться. Понимаешь?

— Да, — кивнул Трифон. — Никогда с таким дела не имел.

— В таких случаях в рот мне совать ничего не надо, а голову лучше держать, чтобы не разбил. Вот и вся премудрость. А теперь пойдем, нам на переход, вот сюда свернуть.

Ехали прямым, от Харькова до Москвы. Хоть и не первым классом. В вагоне было людно и суетно, и Сидор настроился на бессонную ночь: сапоги могли снять даже со спящего, не говоря уже о выдергивании вещей из-под головы. Конечно, злодеев было намного меньше, чем в послевоенное лихолетье, когда целые банды потрошили поезда, не останавливаясь перед тем, чтобы пальнуть в строптивого пассажира. Но всё равно хватало.

Трифон успокоил его, чтобы не переживал, он, дескать, даже когда спит, один глаз открытым держит. Впрочем, Сидор запихнул сапоги под лавку, на которой спал казак — так всё равно получалось спокойнее. А среди ночи проснулся от тонкого и протяжного воя: его попутчик и вправду выловил воришку и, похоже, сломал ему руку, вывернув которую, волок его в тамбур под приветственные возгласы свидетелей.

Сидор остался на месте — и вещи посторожить, чтобы не вгонять в соблазн более удачливых охотников за чужим добром, да и помочь напарнику в узком проходе вряд ли получилось бы.

Трифон вернулся через минуту, обтирая руки о диагоналевые брюки. На немой вопрос попутчика он бросил, зевнув и перекрестив рот:

— Дурило, полез по карманам шарить. Проводник дверь открыл, я его и выбросил, — и пробормотал, уже повернувшись лицом к стенке: — Повезет, так живым останется.

***

Еще при знакомстве казак признавался, что в Москве не был ни разу в жизни. Вернее, его спящего через нее вёз поезд, когда ехали на войну в пятнадцатом году, но это не в счет. Но на людном вокзале он не сплоховал, не стал заполошно озираться и бросаться из стороны в сторону с разинутым ртом. Держался спокойно, шел рядом с Сидором, не отставая, но и не толкаясь. Будто в таком водовороте каждый день ходил.

В подъезд нужного дома вошел, только что не обнюхав его и осмотрел все места, где мог затаиться противник. И в дверь постучал осторожно, тут же отойдя от нее, будто опасался, что злодеи могут стрельнуть через дверь.

Открыл тот же еврейский юноша, приехавший помогать семейному делу из дальних краев. И Исаак Гершелевич, молчаливый, как обычно, восседал за своим шикарным столом, хлопая рыбьими глазами. Сидор представил попутчика хозяину, коротко кивнувшему Трифону, и выгрузил золото. Судя по увеличению сумм, которые он таскал на себе, дела у Абашидзе шли всё лучше. А таскать на себе многокилограммовые вериги — всё тяжелее. Хотя жаловаться было грех — трехпроцентная доля капала исправно и свои кругляши с портретом покойного царя он складывал в жестяную банку, которую прятал в тайнике, устроенном во флигеле. Впрочем, там попадались и странные монеты со львом, держащим меч, и турецкие пиастры с червяками арабских букв. Особо он их не рассматривал, бросал в жестянку и всё. Даже не считал никогда.

— Суровые ребята, — почти восхищенно сказал Трифон, когда они вышли на улицу. — Ты знаешь, что там в соседней комнате еще один сидел, сопел?

— Я его даже видел, когда Федосея..., — подтвердил Сидор, остановившись подальше от края тротуара, чтобы проезжавший мимо извозчик не обрызгал их грязной водой из свежей лужи. — С такими лучше не связываться.

— Но мы же вроде как свои? — уточнил казак. Успешное окончание дела существенно повысило его настроение, и теперь он хотел поговорить. У него даже глаза заблестели.

— Мы не чужие, так, наверное, правильнее, — уточнил Сидор. Ему тоже стало легче, причем, не только на душе.

После Сандунов, ожидаемого приведших Трифона в тихий восторг, они пошли погулять по городу. Подъесаул вслух просьбы не высказывал, но удивленные взгляды трудно было не заметить. Сначала пошли на Красную площадь, где казак долго крестился, глядя на разноцветье башенок собора Покрова на Рву, потом двинули в Китай-город, где Сидор решил, что хватит бить ноги и позвал извозчика. С этим им повезло: толстомордый бородач часа два катал их по центру Москвы, рассказывая, кто из бар где жил и как при этом грешил. Выходило интересно и весело, Трифон даже посоветовал тому пойти в артисты. Но водитель мерина тяжело вздохнул и сказал что в артисты пробиться получится вряд ли по причине безграмотности.

Переночевать Сидор решил пойти в тот же «Люкс» на Тверской. Иноземцев можно и потерпеть, а отсутствие клопов дорогого стоит. Да и не досаждал никто в прошлый раз, кроме того мальчишки.

Номера на этот раз им дали на втором этаже, рядом, через стенку. Была даже дверь между комнатами, но сейчас она была не только заперта и лишена ручек, но и закрашена таким толстым слоем краски, что открыть ее было бы делом чрезвычайно хлопотным.

Провожатый, выглядевший постарше прежнего, но в такой же косоворотке, предлагал всё те же сомнительные радости жизни — бухло, марафет и проституток. Сидор так же отказался и лёг спать. Спалось хорошо, без сновидений и помех. Разбудило его какое-то бормотание под дверью. Два мужских голоса бубнили о чем-то, вроде по-русски, но непонятно о чем. Заподозрив, что сейчас какие-то гаврики будут вскрывать дверь в надежде поживиться вещами постояльца, Сидор открыл свой ножик и подошел к входу. «Откроют — припугну», — подумал он. Но голоса затихли, тихонечко хлопнула рядом дверь в номер Трифона, а по коридору зашаркали удаляющиеся шаги.

Утром, по дороге на вокзал, когда они уже отпустили извозчика, Трифон завел разговор, который Сидор бы точно не начинал.

— Слышал ночью? — немного нервно, даже с вызовом, спросил он. — Ты же под дверью стоял, я почуял.- он остановился, уперев руки в бока, будто собирался начать драку за свою обидную правду.

— И что с того? — ответил Сидор. — Меня это не касается. Твоя жизнь, живи ее как хочешь, Только мне не мешай. Если что, я не из ваших, — хохотнул он. — Я по бабам. Нашей работе твои похождения мешать не будут?

— Нет, — глухо пробормотал Трифон. — Пойми, я там... всё на виду...

— Мне до этого дела нет. Работу выполнили — отдыхай как знаешь. Кстати, в бане, там по фотографиям выбирать дают, я видел, — на этот раз он засмеялся в голос, представив, как сам бы листал альбомчик, который принес халдей. — Так что в следующий раз не стесняйся. Я свечку держать не собираюсь.

***

Назад до Тифлиса ехали как короли, в купейном вагоне. Больше всего Сидора почему-то впечатлили красные дорожки, постеленные в проходе. Ну, и санузел приятно отличался даже от второго класса. Поезд еще не тронулся, а он уже дал себе зарок при возможности ездить только так.

И попутчики были хорошие, спокойные. Два инженера, лет под сорок, как зарылись в свои бумаги, так до позднего вечера, пока не стемнело, копошились в них. Даже не стали знакомиться. Впрочем, ни Сидор, ни Трифон особо по этому поводу не переживали. Никто из них особо не страдал от отсутствия развлечений в дороге. Лежи себе, да отдыхай — что может быть лучше? Разве что встать и выпить очередной стакан чая, изучая узоры на тяжелом мельхиоровом подстаканнике.

Еда в вагоне-ресторане ему не понравилась. Впрочем, приходилось есть и похуже, можно и потерпеть. В любом случае эта поездка закончится, а там... родной дом... можно выгнать из кухни неумеху Тамару и приготовить достойную еду.

Безымянные инженеры, не попрощавшись, были изгнаны проводником из вагона в Ростове. Стоянка была долгой, так что сначала Сидор, а за ним и Трифон, выбрались на перрон размять ноги. С перрона они переместились на пахнущую конюшней привокзальную площадь, потом вернулись от навоза и конской мочи к щипающему глаза углю и свистящему пару.

Возле вагона почему-то скопилась небольшая толпа, в основном состоящая из девиц, глупо и восторженно пялящихся на что-то в глубине вагона. Имелось и некоторое количество юношей, столь же глупо выглядящих, когда они размахивали руками и подпрыгивали, пытаясь увидеть то же самое, что и их спутницы. А в купе уже сидел новый попутчик. Он нагло занял нижний диван, на котором до этого лежал Сидор и лениво махал рукой собравшейся толпе, попыхивая папиросой.

— Слышь, дорогой товарищ, ты зачем мои вещи скинул? — возмутился Сидор, поднимая с пола свою шинель, которую не стал надевать по причине теплой погоды.

— Ну подними, — ленивым басом ответил новый попутчик, продолжая прощаться с восторженными провожатыми. Поезд как раз тронулся и от толпы осталось человек пять, продолжающих бежать по перрону.

— И место это моё, — сказал Сидор, отряхивая поднятую одежду от возможного мусора, который обязательно прилип, если бы проводник не убирал купе пять раз в день, если не чаще. Ссориться не хотелось, но хамоватый попутчик раздражал.

— Ну, а теперь я тут полежу, не люблю против движения ехать, — столь же лениво ответил мужчина, молодой, лет тридцати пяти, с грубым лицом и коротким ежиком отрастающих волос. В цивильном, явно дорогом костюме, обут в какие-то наверняка неимоверно модные, до блеска начищенные ботинки. Пахло от него вином и галантерейным магазином. И еще немного — потом, будто ему пришлось только что поработать руками.

— Пересядь, дорогой товарищ, — всё еще спокойно предложил Сидор.

— А то что? — незнакомец встал и посмотрел свысока на попутчиков.

«Здоровый, гад, на полголовы выше меня, кулаки соответствующие», — подумал он и со всей дури врезал кулаком здоровяку прямо в четвертую пуговицу рубахи, если считать сверху. Не ожидавший такой прыткости, тот начал сгибаться вперед, хватая ртом воздух, которого ему почему-то враз перестало хватать.

— Ты вот сюда садись, товарищ, — толкнул его Сидор на свободный диванчик. — Тут твоё место.

Тут в купе просочился Трифон и они вдвоем спокойно сидели, почти с нежностью глядя на попутчика, потихоньку приходящего в себя.

— Хороший удар, не ожидал, — наконец, выдал тот, исподлобья глядя на Сидора. — Был неправ, прошу прощения.

Трифон почему-то закашлялся, скорее всего, от смеха.

— Ты ртом дыши, — посоветовал он, успокоившись, — пройдет быстрее.

***

Попутчик оказался мировым парнем. Ну, это выяснилось после того как они познакомились и разговорились. Звали его Владимиром, и был он поэт. Так о себе и заявил. Сидор впервые встретил человека, который пишет стихи, но особой разницы между ним и собой не заметил. Разве что рост повыше да голос пониже.

Поэту тоже хочется есть, поэтому Владимир колесил по стране, выступая то там, то сям. Ездил не один, просто сопровождающие на первый класс еще не заработали. Сейчас вот из Ростова он перебирался в Баку. А перед этим вдоволь поколесил по всяким Германиям и Франциям, а потом даже в Америке побывал. Рассказывать он умел, этого не отнять, так что байками про заграничную жизнь он их кормил долго.

На прощание он вырвал из записной книжечки листик (Сидор в который раз подумал, что надо не забыть приобрести себе такую удобную и нужную штуку) и записал там что-то.

— Будете в Москве, заходите запросто, — сказал он, широко улыбаясь. — Если меня не будет, то там Осип или Лиля на месте. Гендриков переулок, пятнадцать, пятая квартира.

***

— Сильно его до хрена, этого Володи, — угрюмо сказал Трифон, когда они сошли с поезда. — Он будто собой всё заполнить пытается. Такие долго не живут, вот помянешь моё слово. Ладно, я на извозчика. До встречи, — добавил он уже на ходу, чуть повернув голову.