Баня Сидору понравилась. Таким и должно быть место, где человек может привести себя в порядок. Федосей, наверное, хотел впечатлить его. Или загладить свои просчеты. Кто его знает. Спрашивать не было желания. Он так задумался о чем-то по дороге, что даже и не заметил, как называется это место. Красота бросалась в глаза с порога: и мрамор, и лепнина, и раскраски на стенах. И дорожка ковровая, красная. Завели их, как сказал жандарм, в самый высокий разряд, на второй этаж. Там даже переодеваются в отдельном кабинете. Без замка, за занавесочкой, но цивильно всё: и столик посередине с белой скатерочкой, скамейки с кожаным верхом, на которые накинуты махровые простыни, шкафчики, чтобы одежду спрятать. Эти уже под замочком.

И ведь никто даже слова не сказал, что одеты как последние босяки! Федосей с халдеем, который в раздевалке присматривал, сразу пошептался, денежку сунул, тот глянул на них с Сидором, кивнул. Грязную одежду, что сбросили, враз сгрёб в кучу и унес.

— Новое купят, принесут, — объяснил Федосей. — Это постирают и посушат. Поесть сообразят. Сейчас чайку попьем с баранками, чтобы не натощак в парную заходить, а после баньки поплотнее закусим.

— Хмельного не буду, — торопливо предупредил Сидор. — И не предлагай.

— И в мыслях не было, — жандарм даже руки перед собой выставил, будто отгораживался. — Сам в дороге не употребляю.

Пошли в мыльную. Там уж банщик расстарался, по три шайки им дал, венички замочил. Пока обливали их теплой водой да мылили, Федосей пел соловьем, рассказывая, какие знаменитые люди в эти бани ходили — и великие князья, и генералы, и писатели, и даже певец Федор Шаляпин.

— Ты мне скажи, пар здесь хороший? — перебил поток незнакомых ему имен Сидор.

— Конечно, — ответил Федосей. — Как иначе?

— Ну тогда и баня хорошая, — успокоился Сидор. — А кто тут свою жопу мыл, то мне всё равно, в таких местах генералов не бывает.

А дальше — как в сказке: и парная, где перед входом им выдали войлочные шапки и махровые полотенца, чтобы лечь на полке было приятнее и бассейн с прохладной водой, и даже массажист-китаец, который долго мял его и отпустил через час, наверное, в состоянии полного блаженства и умиротворения.

А в раздевалке халдей уже приволок и новую одежду. Сидор посмотрел на свою кучу, переворошил, прикинул на себя. Белье хоть и бязевое, но свежее, ненадеванное. Солдатские форменные брюки, ношеные, но чистые и выглаженные. Косоворотка, когда-то бывшая темно-синей, а после множества стирок приобретшая благородный стальной оттенок, и шинель — длинная, почти в пол, кавалерийская, совсем новая, не обтертая. Даже следов от петлиц и шевронов не было. А на самом верху кучки лежала кубанка, старенькая, с потертой местами до голой кожи смушкой, но хорошо севшая на голову. В самый раз, не велика и не мала, будто он и заносил ее до проплешин. Одевшись, Сидор посмотрел на себя в зеркало на стене. Теперь он выглядел как добрая половина мужиков на улице — с бору по сосенке.

Перекусили после бани хорошо. Еда была горячей, видать, только принесли в судках из какого-то трактира поблизости. А самовар был местный, пыхтел на столе в полной готовности. О делах не говорили: кто ж его знает, кто там за занавесочкой притаился. Понятное дело, что халдеи в таких местах все сплошь кем-нибудь прикормленные, уши греть им почти что по работе положено.

Так ему всё в этом месте понравилось, что Сидор дал себе слово ходить сюда всякий раз, как представится такая возможность. Выйдя на улицу, он одернул топорщащиеся от новизны полы шинели и глянул на дом. На разухабистой вывеске было написано «Сандуны. Мужские бани высшего разряда».

***

Добирались через Тифлис. Всего неделю на дорогу потратили. Вот за эти семь дней и наговорились. И оказалось, что Сидор не во всех упреках был прав. На дальний пароходик Федосей не сунулся по той причине, что уже дважды на нем катались совсем недавно. Грека он ему хотел показать, да тот смылся в последний момент. Но главную ошибку жандарм признал: обязан был сказать, куда нести груз.

В Ростове, где они застряли почти на двое суток, Федосей решил поднатаскать его в филёрском ремесле. Сам он с этого свою карьеру начинал, как сам и признался. Работа неблагодарная: целый день бьешь ноги, мерзнешь, голодаешь, а зачастую — ни за хрен собачий. Но хороший филёр, как провозгласил напарник, не только сам незаметно следит, но и хоронится от слежки за собой. Потому что тот, за кем ходишь, не обязательно бледный студентик с прокламациями. Иногда от таких и прилетает гостинчик в виде ножика или кистеня.

— И до больших чинов ты дослужился, топая по земле? — поинтересовался Сидор.

— До вахмистра, — с гордостью ответил Федосей. — Выше уже не прыгнуть: я же юнкерское училище не кончал. А ведь из него еще и по первому разряду выпуститься надо было. Так что я и не пытался даже, куда мне?

— По первому разряду, это вроде как среди лучших? — поинтересовался Сидор. — А то Григорий хвалился, что Пажеский корпус по первому разряду закончил.

— Сравнил хер с пальцем, — усмехнулся Федосей. — Пажеский корпус — небожители, там таких как я и близко не было никогда. Оттуда по первому разряду в гвардию с выбором места выпускали. Таких, как князь наш, единицы были.

— И что же он такого натворил, что его оттуда кышнули?

— Не скажу, — посуровел Федосей. — Сам толком не знаю, а слухи пересказывать нет желания. Захочет — сам расскажет. Не моего ума дело. Он мне платит не за то...

— Да понял я, — оборвал его Сидор. — Не очень и интересно.

Дернулся было спросить про сестру князя и про племянника, но тут же заткнул себя, открыв только рот. Кто его знает, эту жандармскую морду, пойдет потом о поездке докладывать, да и расскажет об излишнем любопытстве. Что он за гость после этого будет? Одно название: не успел порог переступить, а уже нос повсюду сует.

***

То ли от усердия, то ли в отместку за то, что новичок сунул носом в его же дерьмо, но за два дня Федосей погонял Сидора по Ростову как его же козу. То ученик был в роли следящего, то отрывался от опеки. И всякий раз жандарм с ухмылочкой указывал на недочеты. Теперь уже было понятно, что и грека в Новороссийске он заметил только потому, что не таился.

— В штат бы я тебя, конечно, определять не стал, — с важным видом подводил итог жандарм. — Практики мало, спешишь, бегаешь шумно. Подтянуть бы тебя еще немного, пригодился бы.

— И не пошел бы, — сказал Сидор лениво, ни к кому вроде не обращаясь. Карьера филёра его прельщала мало. Узнал почем фунт лиха, и довольно. А захотят перехватить их по дороге, так ничего не поможет: бахнут из нагана, и все дела.

— Так я сказал, что не брал бы, — оставил за собой последнее слово Федосей.

— А сколько же платит князь за груз? — так же нехотя поинтересовался Сидор.

— Три сотых доли на двоих, — спокойно, но вроде бы с затаенной гордостью за то, что сидит в таком выгодном деле, ответил жандарм.

— Везли мы с тобой двести двадцать три десятки, тринадцать пятирублевок и пять по пятнадцать, — буквально через мгновение дал итог Сидор. — От них три процента... семьдесят один рубль и десять копеек золотом. Пополам делится?

— Поровну, — подтвердил Федосей.

— Тридцать пять, пятьдесят пять золотом, — выдал итог Сидор. — Хороший куш.

— Ты горазд считать, — восхитился жандарм. — Я бы на листике неведомо сколько провозился бы.

— Знай наших! — Сидор был собой доволен. — Это тебе не ноги по улицам бить.

***

Паровозик, тащивший четыре вагона и две грузовых платформы, остановился в Кобулети ровно настолько, чтобы исторгнуть на густо присыпанную крупным щебнем землю Сидора и двух аджарских крестьян, тащивших за собой тонко блеющую козу. Федосей остался в Тифлисе, но что дальше делать - рассказал.

Сидор подошел к пузатому низенькому мужику, одетому в едва сходящийся на широком брюхе старый черный железнодорожный мундир с красным кантом. Родные пуговицы с орлами были заменены темными перламутровыми, судя по затяжкам, многократно переставленными. В момент встречи тот был занят попыткой в широком зевке поглотить весь земной шар. Мелко перекрестив рот после неудачи, он подкрутил черный с густой проседью ус и спросил, заметив, наконец, стоящую перед ним помеху в его тяжелой и неблагодарной работе:

— Чиво?

— Чардали. Абашидзе, — произнес Сидор пароль и отношение к нему мгновенно изменилось: из взгляда железнодорожника пропала сонная брезгливость, а движения приобрели почти военную четкость.

Усадив гостя на стул, стоявший тут же, прямо под маленьким колоколом, пузан с необычайной для столь солидного телосложения скоростью куда-то сбежал. Впрочем, отсутствовал он недолго: через несколько минут он уже тащил за собой Сидора. В спешке тот чуть не уронил свою великолепную шинель, которую по случаю необычайно теплой для середины ноября погоды держал в руках.

— Вот, садыс, — железнодорожник подтолкнул его к старенькой бричке, в которую был запряжен грустно глядящий на мир караковый мерин. На козлах с обреченным видом сидел молодой, лет двадцати юноша, то и дело приглаживающий жидкую растительность на верхней губе.

— Сычас дамчу да Чардали, — сказал парень, когда Сидор уселся сзади и дернул вожжи. Впрочем, мерин вовсе не собирался никуда мчаться, а потому пошел ровно и неторопливо. Возница, как оказалось, и не ожидал от животины никакого рвения, а, в очередной раз потерев то место, где никак не хотели расти нормальные усы, затянул песню, такую тоскливую и унылую, что от ее звуков по всей округе должно было враз прокиснуть всё молоко. Через какое-то время певец оглянулся и понял, что всех слушателей у него — аж целый мерин, а пассажир, так и не дослушав полного неземной боли крика души, спит, посапывая и чему-то улыбаясь.

Сидор проснулся от того, что бричка остановилась и перестала раскачиваться на дрянных рессорах. Он открыл глаза и увидел, что находится прямо перед воротами дома Абашидзе. Вышедшая на порог кухарка с царским именем Тамара посмотрела как седок медленно вылезает из повозки, неспешно развернулась и скрылась в доме. Отношения с ней после небольшой размолвки, связанной с приготовлением того самого ужина, пока наладить не удалось. Тут же вместо нее вышла Софико. Увидев её, Сидор невольно ускорился и к крыльцу подошел довольно бодро.

— Здравствуй, хозяйка, — слегка поклонился он.

— Вернулись, значит. Ну здравствуй, дорогой гость, — сказала она довольно равнодушно, по крайней мере, внешне никаких чувств показано не было. — Проходи, будь как дома, — добавила она и скрылась в доме. Показалось или сестра Григория и вправду улыбнулась?

***

Абашидзе приехал ближе к вечеру. Сидор успел и выспаться с дороги, и помыться. И даже сходил к быку, который, как быстро выяснилось, его не забыл и с удовольствием послушал рассказ о поездке. Было немного обидно, что взбитые с сахаром яйца, принесенные в плошке, заинтересовали животное гораздо больше, чем повествование о чудесной бане.

Увидев сидящего на крыльце Сидора, Григорий улыбнулся, соскочил с коня и поспешил навстречу ему с широко распростертыми объятиями.

— Здравствуй! Как съездили? Всё в порядке?

Сидор только диву давался, с какой такой радости этот человек, богатый и владетельный, у которого под началом сколько народу, так относится к нему, полунищему бродяге? Уж точно не потому, что он похож на племянника. Но ему, что ни говори, было приятно такое отношение. Вряд ли князь имел нужду так притворяться ради каких-то целей. Сколько ни думал об этом, а корыстной причины придумать не мог. Да и не хотелось.

Позже, после ужина они сидели в беседке, стоящей глубоко в саду. Григорий курил какую-то ужасно древнюю с виду трубку, забив ее табаком, таким душистым, что даже равнодушный к куреву Сидор с удовольствием вдыхал остатки густого дыма.

— Что скажешь о поездке? — будто между прочим спросил Абашидзе. — Смог бы заняться этим делом?

— Почему бы и нет? — пожал плечами Сидор. — Двадцатая доля — неплохие деньги.

— Я же платил три процента! — князь даже закашлялся. — Откуда взялось пять? Это Федосей придумал?

— Вот я тебя и поймал на жадности, — засмеялся Сидор и Григорий через секунду хохотал вместе с ним. — Говорил я тебе, что к деньгам равнодушен. Счастья они не приносят, копить их незачем. Я живу просто и, как мне кажется, правильно. За себя не стыдно. Так хочу и продолжить. Но помогать готов. За так. Как дружескую услугу. Так что причитающиеся мне полтора процента, — он выговорил непривычное слово медленно, боясь споткнуться, — можешь оставить себе.

— Мне твоего не надо, — спокойно возразил князь. — Ты трудился, за это полагается награда. Или ты обидеть меня хочешь? — забытая трубка погасла и он, тщетно попытавшись затянуться, достал из кармана спички и начал снова её раскуривать.

— Хорошо, деньги возьму, — немного подумав, ответил Сидор. — Но ты помни, что я не за мзду помогаю. А Федосей, он с тобой за деньги? — вдруг спросил он.

— И за это тоже, — раскурив, наконец, трубку, ответил Абашидзе и его слова сопровождались очередными клубами душистого дыма. — Он со мной очень давно, больше десяти лет. Ну да, еще до войны, — подумав немного, кивнул князь. — Что-то не так?

— Устал он, — чуть посомневавшись, ответил Сидор. — Ему бы отдохнуть. Федосей хороший, на своем месте, но притомился. Глаз замылился, понимаешь? — увидев ответный кивок, он вдруг заговорил быстрее, будто боялся, что может не успеть произнести нужные слова: — Ты только не подумай, что я на его место мечу или еще что. Боже упаси, — и он быстро перекрестился, впрочем, при этом аккуратно доставая сложенными пальцами до нужных мест. — И в мыслях не было. Я начальником быть не хочу, это не по мне.

— Не сможет он отдохнуть, — с огорчением в голосе сказал Григорий. — У него дочка болеет, он всё для нее делает. Так что жизнь его — только поездки и семья. Непонятно даже, где он больше устает.

Сидор мысленно стукнул себя по лбу. Теперь он сообразил, что вызывало беспокойство его напарника, усиливающееся под конец: он боялся сплоховать и подвести своих. Впрочем, тут вахмистр и сам был виноват: все вопросы о семье он тщательно пропускал мимо, либо отмалчиваясь, либо отшучиваясь.

— Ну раз пошли такие откровения, скажи, за что тебя из гвардии выгнали? — не выдержал Сидор. Почему-то ему хотелось узнать это обстоятельство жизни Абашидзе намного больше чем всё остальное. Где-то глубоко у него в голове зудела мысль, что окажись эти дела такими, что князь повел себя нехорошо, долго с ним быть не сможет. Равно как и если тот начнет юлить и отговариваться.

— Так давно уже это было, — после долгого молчания проговорил Григорий. — Получается, что я один в живых остался из всех участников. Может, и не стоит говорить плохо о покойниках, но не думаю, что мои слова сделают им хуже. — он затянулся раз, другой, и каждый раз глубоко, видно было, что не для удовольствия, а чтобы успокоиться. — Я тогда молодой был, горячий. Во всём хотел самым лучшим быть. Из Пажеского корпуса не только по первому разряду вышел, а первым номером в выпуске. И попросился в Преображенский полк, он же самый лучший в гвардии, — он горько усмехнулся и начал выбивать трубку. — Мне многие говорили — не стоит этого делать. Но я же думал, что это они от зависти, моё счастье им покоя не дает.

— Григорий, вы где? — от дома послышался женский голос и Сидор сразу признал его обладательницу.

— Мы здесь, Софико! — крикнул князь. — В беседке, с Сидором сидим.

— Так что же вы в темноте сидите? Я сейчас вам фонарь принесу, — крикнула она и послышался звук хлопнувшей двери.

— И что же Преображенский полк? — спросил Сидор, почему-то замирая от еще не законченного рассказа.

— Оказался сборищем содомитов, — даже сейчас, по прошествии скольких лет в его голосе было слышно презрение к этому обстоятельству. — И некоторые из них подумали, — он нервно хохотнул, — что я… тоже. Ну, дал по морде одному. Кто же знал, что он любовник великого князя. Вот так — разбитый нос порушил мою гвардейскую карьеру, — горько закончил он. — Зато из всех я остался жив.

— Но урона чести не было? — поинтересовался Сидор. История стала ему понятна и он не видел в ней ничего зазорного для Григория.

— Только гордости, — довольно спокойно ответил князь.

— Тогда и переживать не о чем. Значит, так судьба распорядилась,

— О чем это вы тут? — спросила Софико, заходя в беседку и ставя фонарь на стол. — Секреты какие-то?

— Ничего особенного, — грузинский акцент вдруг пробился в речи Григория, хотя только что он разговаривал как уроженец центра России. — Наш гость рассказывал, как он приручил быка.

— Взрослые мужчины, а ведете себя как дети, — проворчала сестра князя, но в ненадежном свете фонаря Сидор увидел, что она улыбается.