То, что он оказался дома, Сидор понял сразу, как только поднялся и сел в арбе. Нет, места ему знакомыми не казались, с чего бы? Просто... дышалось как-то не так, что ли? Или деревья вдоль дороги какие-то особенные росли? Или домики, вынырнувшие из-за поворота, показались особо приветливыми? И вот та девочка, идущая рядом с быком... Григорий тоже заметил движущихся навстречу им животное с ребенком и что-то крикнул. И добавил. Кто-то соскочил с коня, открыл ворота в ближайший двор и они заехали туда, несколько торопливо, как показалось Сидору. В исчезающую щель закрывающихся ворот он заметил стремительно приближавшегося быка, за которым бежала, безнадежно отстав, его спутница.

— Бык, — спокойно объяснил недоумевающему гостю князь. — Очень злой. Увидишь — лучше спрячься. Это не стыдно. Отступление перед превосходящими силами противника. Никого не слушает.

— А девочка? — Сидор начал беспокоиться за ребенка, увиденного на дороге.

— Её слушает. И всё, — сказал Абашидзе.

— Может, она секрет какой-то знает?

— Нет никакого секрета, говорит, всё, как обычно, — это добавил кто-то из сопровождающих. Сидор даже не пытался запомнить их имена. Потом выучит.

— Просто она не знает, что это секрет. Так что ж вы такого быка держите? — недоуменно спросил Сидор. — Может, его надо того?.. — и он понятным всякому жестом показал, что стоит сделать с такой помехой.

— Много ты понимаешь, — ответил Григорий, показывая на холку животного, высящуюся над воротами. — За него такие деньги предлагали — стадо купить можно, да никто не отдаст. Такого производителя нигде не найдешь!

Во двор вышел старик, что-то сказал князю (опять Сидор расслышал только гамарджобу) и все вокруг рассмеялись.

— Это Гиви, хозяин дома, — отсмеявшись, объяснил Абашидзе. — Говорит, не успел гость приехать, а ему самое страшное уже показали. Просит заходить когда тебе будет угодно.

Старик подошел к арбе, протянул руку, которую Сидор с удовольствием пожал. Чем с большим количеством людей в хороших отношениях, тем легче живется.

За воротами раздался тоненький девичий голосок, и бык отошел, недовольно фыркнув. Та еще что-то сердито сказала, будто старший отчитывает нашкодившего ребенка, и животное потрусило по дороге.

— Поехали! — крикнул Григорий. Гиви стоял у ворот, улыбаясь им.

— Хорошо тут у вас, — сказал Сидор, пытаясь удобнее устроиться в завалах войлочных одеял, красивых, хоть местами и весьма пыльных. — Мне нравится. Хотелось бы, чтобы мой дом был в таком месте.

— Захочешь — будешь жить, — ответил Абашидзе. — Никто не помешает. Сейчас приедем уже. Вон там, видишь, синяя крыша? — показал он рукой.

— Вижу, — кивнул Сидор. — Большой дом.

— Так и народу там, в этом доме, — засмеялся князь, подкручивая ус и снова превращаясь будто по волшебству немного в другого человека. И каждый из этих Григориев как нельзя больше подходил к той обстановке, в которой возникал. Сидор даже тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения.

— Сестра ждет? — спросил он и тут же пожалел об этом — его собеседника как в воду опустили.

Про семью Григорий рассказывал еще во время путешествия на «Ольге». Оказалось, что князь — вдовец. В восемнадцатом испанка скосила почти всех — жену, двух дочерей, мать, дядю. «Деньгами отгородиться не получилось», — подытожил он свой рассказ. Сидор видел, что говорить ему об этом неприятно и потому с расспросами больше не лез. Оказалось, что дома из всей семьи осталась только сестра, которая после гибели сына и мужа с родней покойного жить не захотела. И про это Абашидзе ничего не сказал, отмахнувшись, мол, узнаешь после.

И снова Сидора начали одолевать сомнения: зачем он здесь. И полезло в голову всякое, какие-то обрывки мыслей без продолжения. А потом он еще раз посмотрел по сторонам и опять подумал: дом.

Встреча прошла просто. Во дворе было пусто и ворота открыл кто-то из сопровождавших. Сидор удовлетворенно отметил отсутствие собачьего бреха, посчитав это хорошим знаком. Какая-то пожилая женщина вышла на порог двухэтажного дома, явно достраивавшегося не один раз, увидела въезжающую в двор арбу, поправила на голове косынку и крикнула внутрь дома. Оттуда неспешно вышла другая, чем-то неуловимо похожая на Григория, немного моложе сорока на первый взгляд. Высокая, стройная, в бархатном темно-синем платье, перепоясанном широким поясом и с цветастой косынкой, прикрывающей волосы. Она что-то вроде как недовольно спросила князя, тот тоже ответил не очень радостно, немного раздраженно даже и спрыгнул с коня. Женщина молча стояла на крыльце, уперев руки в бока. Всё смешал своим появлением Сидор. Он слез с арбы, неловко вывалившись на землю из-за затекших от неудобного лежания ног и, повернувшись к крыльцу, слегка поклонился хозяйке и дому. Она стояла несколько мгновений молча, разглядывая гостя, а потом сошла по ступенькам и остановилась перед ним, глядя спокойно и совсем не выражая никаких чувств.

— Здравствуй, — с густым акцентом сказала она, даже не попытавшись улыбнуться или хотя бы показать приязнь гостю.

— Здравствуй, — ответил он, почему-то смущаясь и украдкой рассматривая женщину. Вряд ли ее можно было назвать красивой. В чем-то она очень походила на брата, отсюда, с близкого расстояния, но на ее лице черты Григория смотрелись грубовато.

— Добро пожаловать, — хрипло добавила она и, развернувшись, что-то бросила Григорию и скрылась в глубине дома.

— Сестра твоя? — почему-то тихо спросил Сидор, хотя вокруг никого не было: все куда-то исчезли, как растворились.

— Да. Софико. Не обращай внимания, она... всё хорошо будет, вот увидишь. — пробормотал он и добавил погромче: — Ладно, что стоим? Пойдем, покажу, где тут что.

Привлекательнее всего оказалась кухня, мимо которой они прошли, едва попали внутрь. Большая, с двумя плитами, очагом, кучей утвари, развешенной по стенам. Коробочки и ящички, которые аккуратно были расставлены в углу. Что там творилось за дверью в кладовую, рассмотреть не удалось: закрыто. Не на замок, так просто, плотно прикрыта. Видать, тут продукты прятать не от кого.

Абашидзе выделил Сидору комнату рядом со своей. Не большую и не маленькую. Обычную. Сундук, кровать, маленький стол, пара табуретов. И окно, выглядывающее в сад.

— Доволен ли ты? — немного торжественно спросил Григорий, будто выполнял часть какого-то ритуала.

— Отчего ж не быть довольным? — вопросом на вопрос ответил Сидор. — Хозяин щедрый, дом гостеприимный, почему ж не порадоваться? Хорошо, светло. Покажешь, где помыться с дороги?

***

Подружиться с Софико не получалось никак. Для сестры Григория гостя будто не существовало. И она вовсе не была с ним груба, нет. Просто как-то давала знать, что он для нее ничего не значит. По крайней мере, так казалось. И спросить было не у кого. Князь буквально через день куда-то уехал, оставив гостя, как он сказал, обживаться. При встрече она с ним вежливо здоровалась, но это было всё. Единственное что-то похожее на проявление чувств от нее он видел только в день встречи. А потом — как отрезало. Сидору казалось, что он для нее не больше чем предмет мебели.

Софико его беспокоила. Жить в доме, где к тебе кто-то плохо относится, Сидор не мог. Он привык, что где бы ни жил, все вокруг его любят и ценят. И не просто так, а за дело. Тогда и ему в таком месте хорошо. А так получалось, что ему не все рады.

Он пытался улыбаться ей и говорить приветливо. Она не обращала на него внимания. Раздумывая, как ему это дело решить ко всеобщему удовольствию, он вдруг вспомнил, как в школе они учили басню про хитрый ларчик. Ящичек крутили со всех сторон и пытались вскрыть, Но так и не получилось. Оказалось, надо было просто открыть, без всяких премудростей. И решил действовать так же, без особых выкрутасов.

Дня через три Сидор попытался поразить Софико тем, что умел делать лучше всего. Он выгнал с кухни кухарку (пережив при этом нападение летающего половника) и приготовил обед, достойный королей. Ну, князей тоже, как без этого. С сервировкой стола у него всегда были какие-то накладки, так что пришлось звать кухарку

Обед сестра князя (тут Сидор путался и не знал, как ее называть: княжна, княгиня?) восприняла так, будто ела такое каждый день. А ведь ни одного блюда местной кухни он не приготовил! Попытка подружиться летела под откос: выпив глоток вина, Софико уже начала вставать и тут Сидор не выдержал:

— Тебе не понравилось? — он тоже привстал, решив, что разговор надо заканчивать в любом случае. Да и в голове где-то мелькало вспоминание, что мужчины поднимаются, если дама (а ведь именно она сейчас пыталась уйти от него) встает.

— Неплохо, — она снова опустилась на стул, вытерла уголок рта салфеткой (там и вытирать было нечего, если честно) и аккуратно сложила ее на столе. — Я бы не хуже приготовила, прийдись мне этим заниматься.

Сидор стерпел вызов, понимая, что отомстить за такое замечание можно и позже.

— Послушай, Софико. Вот скажи, я тебе не мешаю? — какая-то почти детская обида вдруг овладела им, на секунду даже плакать захотелось. — Просто ты на меня смотришь... не знаю, как на табурет.

— С чего ты это взял? — она вмиг превратилась в ту самую неприступную даму, к которой он почти привык. Конечно, не как солдат на вошь смотрела, но почти. — Ты наш гость, как ты можешь нам мешать? Вот подумай сам, — она вдруг опять почти улыбнулась ему, словно подбадривая и Сидор решил, что вот так мгновенно превращаться в другого человека, это у них семейное, — мой брат привозит тебя неизвестно откуда, селит в нашем доме и уезжает. Почему-то он решил, что мне приятно будет видеть человека, похожего на моего сына...

— Может, он совсем не поэтому меня привез, — сказал Сидор, понимая, что разговор надо вести до конца, а то он так и останется невытащенной занозой.

— Да? — насмешливо протянула Софико и вдруг резко, почти зло спросила: — Говори правду, что он сказал?

— Ч-ч-что я похож на Давида и он хочет сделать мне приятное, — он вдруг почувствовал силу и уверенность своей собеседницы и понял, что вранье она поймет сразу.

— Ты? — Софико посмотрела на него, будто увидела впервые и не говорила несколько секунд назад об этом же. — Чуть-чуть похож, но не сильно. — она подумала немного, будто сравнивала с покойным сыном, и продолжила: — Лицом похож, да. Но сразу видно, что это не он. Давид был такой..., — тут она замолчала надолго, подбирая слово из чужого языка, на ее лице даже читалась досада от того, что невозможно закончить мысль правильным словом. — Сначала делал, потом думал. А ты наоборот. Понимаешь?

— Я быка приручу! — неожиданно для себя выпалил Сидор. — Вот увидишь!

— Зачем? — спросила она. — Все знают, что его никто не приручит.

***

Быка он обхаживал почти две недели. Хитрый секрет маленькой девочки, про который она не рассказывала, потому что не знала, никак не давался. Зато он наловчился быстро залезать на дерево. Подходил спокойно, держал в руке пучок свежей травы. Но с какого-то расстояния, чуть больше двух шагов, бык начинал рыть землю копытом и тогда спасало только очень быстрое отступление. Как говорил Григорий, перед превосходящими силами противника.

Сидор сменил траву на морковку, подходил от солнца и против него — но тот вел себя одинаково. И кончалось всё позорным карабканьем на дерево. Временами казалось, что животное смеется над ним. Особенно, когда чесало бок о ствол, на котором отсиживался этот странный человек.

Не помогли даже яйца, до которых быки обычно охочи. Ни простые, ни взбитые. Яйца с сахаром понравились, животное их слизало после того, как загнало нарушителя своего покоя на дерево. Но сдаваться даже после вкусной еды не спешило.

Сидор слез с дерева и снова подошел к быку. Сегодня первый раз, когда он съел что-то, принесенное им. Сейчас эта гора стояла, почти повернувшись к нему задом.

— Эх, ты, — тихо сказал Сидор, чтобы не спугнуть быка. — Думаешь, ты самый большой? Скажу я тебе, в пятнадцатом году еще я видел мамонта. Не живого, замерзшего. Но он был побольше тебя. Пробовать его я не захотел: и пролежала эта туша в мерзлоте неведомо сколько лет, а потом, когда вывалилась на берег, успела немного завоняться. Медведю подошло бы, он с душком любит, а я не захотел. Представляешь? Волосатая громадина, в холке точно раза в два тебя бы переплюнул.

Бык повернулся и слушал его, будто понимал. И не рыл копытом землю, не фырчал, бесясь, и даже не смотрел исподлобья. Просто стоял. Сидор осмелел и шагнул поближе. Между ними оставалось шагов пять, не больше. Если бросится сейчас, можно до дерева и не успеть.

— А вот помню, в Тифлисе, это тут почти рядом, — без всякой связи с рассказом о мамонте продолжил он, — мы там с Жорой были году в восемнадцатом... Точно, только познакомились во Владикавказе и он меня на работу взял, этот год... Так вот, был там один мужичок чудной, не то монгол, не то бурят, не знаю, врать не буду. Звали его, послушай: Селугей Сумвей. — он выговорил имя почти по слогам, непривычные сочетания звуков никак не хотели даваться. — Я месяц, наверное, запоминал, как зовут этого монаха. Ну да, он монахом был, я не говорил? Но не православным, а каким-то другим, какие там у монголов монахи бывают. Как его занесло в эти края, никто не знал. Маленький, головы на полторы ниже меня, сухонький. Вот посмотришь — и не скажешь, сколько лет ему — тридцать, а, может, и все сто. Голова у меня тогда болела, сил не было терпеть. Жора пробовал лечить, но все эти его потуги для богатых были, на меня такое не действовало. Если хочешь знать, я этих гурджиевских штучек и сам нахватался, ничего в них такого нет особенного. Могу и показать при случае, мне нетрудно.

К этому моменту они стояли уже почти рядом. По крайней мере, протянув руку, Сидор мог быка потрогать, но решил события не торопить. Зачем рассказывать эти истории животному, которое русский услышало, наверное, только от него, он не знал. Почувствовал, что быку нравится звук голоса, вот и рассказывал. По крайней мере, этот рассказ был ничем не хуже других

— Так вот, веришь или нет, а голову этот Селугей мне вылечил. Заварил какую-то траву, дал мне — и прошло всё. Почти сразу. Наказал он пить эту заварку по ложке каждый день. Послушал его, почему нет? Помогало же. Но лекарство начало к концу подходить. Я его встретил на улице, говорю, мол, кончается отвар твой. Давай завтра приду, ты мне еще сделаешь. А он мне и говорит: завтра никак нельзя, надо сегодня, потому как я ночью умирать буду. — Сидор сел на какой-то заросший травой камушек, не очень удобный, и продолжил: — Ну, пошли мы, сделал он лекарство, отдал мне. Я на следующий день собрал ему еды какой-никакой, отблагодарить же надо. Что про смерть говорил, не поверил. У него же сразу видно было, с головой не всё в порядке. А человек добрый, да. Пошел к нему, смотрю, а он уже и остыл. Как сидел скрестив ноги, так и остался, только к стене привалился. Вот такие, брат, пироги. Ладно, заболтался я что-то. Пора и честь знать, — он встал и отряхнул со штанов налипшие травинки и прицепившийся непонятно когда репейник. Давай, до завтра, — и Сидор осторожно похлопал быка по крутому боку. Ничего не произошло. Решив больше не испытывать судьбу, он развернулся, стараясь резко не двигаться, и потихоньку пошел с пастбища.

***

Уже подходя к дому он услышал голоса во дворе. Оказалось, пока он вел беседы с быком, вернулся Григорий. Князь так устал, что еле слез с коня. Сидор подбежал и, подхватив его под руку, помог зайти в дом.

— Поможешь раздеться? — едва ли не шепотом спросил Абашидзе. — Завтра... поговорить надо...