Один порт Батума превышал размерами весь поселочек Сочи с его санаториями. Пожалуй, в Одессе был такой же. А может, даже чуть меньше. Да и одесский он только с берега видел.

Но всё это мелькнуло у него в голове — и пролетело. Берег довольно быстро приближался и, наконец, мягко стукнувшись о плетеные из веревок странные штуки по бокам небольшого пирса (в названии было что-то похожее на кран, насколько помнил Сидор), яхта пришвартовалась где-то сбоку от громадных нефтяных, хлебных и грузовых причалов. Пока два здоровенных докера быстро наматывали канаты, ловко сброшенные матросами им прямо в руки, на столбики, которые почему-то назывались пушками, оставшиеся члены команды быстро спустили с борта небольшой трап. Тоже неухоженный, с когда-то блестящими металлическими поручнями. Капитан Зантариа сбежал на причал первым и провожал дорогих гостей с совершенно разбойничьей улыбкой, в которой присутствовал даже железный зуб, на заросшем до глаз лице.

Сидор не обернулся ни разу на море, неспешно шагая чуть позади Григория и щурясь от не по-октябрьски яркого солнца. На воду он уже успел насмотреться, а яхта ему пришлась не по душе: мало того, что все скрипит, будто собирается развалиться, так еще и порядка никакого. Там, наверное, неделю, а то и больше, пришлось бы корячиться, чтобы хоть как-то довести этот гадюшник до ума.

Князь (Абашидзе, если хочешь знать!) шел впереди, уверенно и без сомнений. Видать, в пажеском корпусе их муштровали дай боже, ишь, как голову несет, не шелохнется даже. Сумка из черной кожи, которую тот носил через плечо, немного болталась у него на боку, мягко постукивая по бедру. Что там у него было: грязные рубашки или три фунта золота — Сидора ничуть не интересовало. Жизнь научила, что переживать надо только за своё.

— Тут недалеко у меня дом, там отдохнем, пообедаем, потом поедем, — сказал, как само собой разумеющееся, Григорий. — К вечеру доберемся.

— Далеко идти-то? — спросил Сидор. Вопрос был не праздный: ужасно мучила жажда. Затхловатую воду на яхте он сегодня пить не стал — его от нее мутило, и он решил потерпеть. Только терпелки уже не хватало, аж в глазах темнеть начало, а шершавый от сухости язык еле ворочался во рту.

— Да нет, здесь все рядом. Или что-то случилось? — участливо спросил Абашидзе, остановившись.

— Пить хочется, — признался Сидор. Стало немного стыдно, что не смог дождаться пока придут.

— Так что ты молчишь? — удивился Григорий, подошел к воротам первого же дома и крикнул что-то во двор. Из возгласа удалось разобрать одну гамарджобу.

— Только воды, не вина, — торопливо уточнил Сидор. С утра разболелась голова и пить хмельное не хотелось.

Абашидзе крикнул еще что-то, из двора послышался смех и буквально через мгновение калитка открылась и на улицу вышел старик, держащий глиняную кружку. Сидор, кивнув, взял ее двумя руками и, жадно глотая, выпил чуть тепловатую, но такую вкусную воду.

— Гмадлобт, — отдал он кружку, снова кивнув. Аж в глазах посветлело.

— Пожалуйста, — старательно выговаривая, из-за акцента почти непонятно сказал старик. — Мэти?

— Нет, — мотнул головой Сидор и пошел вслед за Григорием. Он бы не отказался выпить еще, но, во-первых, это было бы по-детски, а во-вторых — от большого количества воды могло просто замутить.

— Ты в наших краях человек новый, — будто учитель в школе, начал Абашидзе, — многого не знаешь. Это не страшно. Но попить и поесть можешь попросить в любом доме.

— Слышал о таком, но проверять... не стал, — несмотря на то, что после того как утолил жажду, Сидор почувствовал себя бодрее, за Григорием, который был старше его лет на десять, он попросту не поспевал, так быстро тот вышагивал по узким улочкам Батума. Привык сидеть на одном месте. Вернее, больше стоять — на кухне много не усидишь, крутиться надо, но вот так, быстро и долго — давненько не ходил.

— Ну вот мы и пришли, — сказал Абашидзе несколько минут спустя, открывая калитку возле какого-то дома. — Проходи, будь гостем.

Забор был высокий, из черненых металлических прутьев, сплетавшихся в виноградную лозу, с золочеными гроздьями. Богатая ограда, ничего не скажешь. А князь даже внимания на нее не обратил, не спросил у гостя, как ему такая красота. Видно, что хозяин не нахапал во время революций. Все эти листья и ягоды тихо шептали с забора, чисто вымытого даже в отсутствие жильцов, что они тут давно и к ним примерно так же давно привыкли. Сидор шагнул вслед за Григорием во двор и замер на месте как вкопанный.

— Ты что? — удивился хозяин. — Проходи, не беспокойся. Это всего лишь собака, — и он потрепал по голове здоровенное лохматое чудовище ростом ему по пояс, с широким лбом, умными карими глазами, обвисшими ушами и светлым, почти белым языком. — Без моего слова ничего не сделает. — Пёс стоял возле князя, не двигаясь с места и равнодушно смотрел на пришельца, будто решая, съесть его или отпустить живым. Абашидзе что-то сказал, тот подошел к Сидору, понюхал его руку и равнодушно потрусил в сторону.

***

Он спокойно относился к собакам до зимы восемнадцатого. Не любил их, но и страха не испытывал. Да и встречались ему большей частью охотничьи псы, которые на людей вообще мало внимания обращали.

Осень восемнадцатого он провел у бондаря Пети в каком-то украинском селе. Он сейчас и названия не помнил. Наняли его под заказ — срочно понадобился помощник для изготовления какого-то неимоверного количества бочек. Сидор согласился охотно. Полуголодные скитания порядком надоели.

Петя был мужиком крутым, чуть что не по нему — запросто мог огреть дубовой клепкой. Работал как проклятый, да и помощнику скучать не давал: бочки целиком и по частям потом еще долго снились Сидору по ночам. Зато кормили как на убой. Хорошо жилось, хоть и сил вечером оставалось только на то, чтобы, сытно рыгнув, упасть на лежанку. На прощание бондарь подарил ему здоровенный овчинный тулуп и подшитые толстой кожей валенки. Царский по тем временам подарок.

Сдуру он двинулся тогда на восток, собираясь вернуться в Сибирь, где, как ему казалось, и поспокойнее, и посытнее. Кто же знал тогда, что лучше всего — затаиться на месте и не рыпаться? Обошел шумный Елисаветград, где власть менялась, наверное, три раза в день, прошел через сонную Знаменку, где и людей не увидел, один только взорванный паровоз стоял у развалин железнодорожной станции. Ночевал то у прижимистых крестьян, то в пустых хатах, обогреваясь неизвестно как, и питаясь своими скудными запасами, если не удавалось найти что-то по дороге. Зима всё катила и катила, уже не за ним, а впереди него. С одной стороны хорошо — земля под ногами не чавкает и идти легче, а с другой — пронизывающий ветер выстужал так, что и овчинный тулуп не спасал. Следующим крупным (по местным меркам, конечно) городом была Александрия. Тут люди по улицам кое-где ходили. И поезда ездили, хоть и не каждый день.

Сидор решил дождаться оказии и двинуться дальше уже на транспорте. Даже если и не хотел, пришлось бы. Как раз вместе с ним в городок пришел снегопад, да такой, что некоторые хаты засыпало чуть не по крышу. Куда тут идти, если и дорог не видно? Да и оставаться здесь на зиму не хотелось: работы не найдешь, а припасов до весны дотянуть не хватит.

На маленьком базарчике, где торговцы, казалось, собрались больше для того, чтобы поговорить друг с другом, а не в надежде кому-то что-то продать, ему посоветовали дом неподалеку, где можно за недорого остановиться. Сидор и пошел, перелезая через закаменевшие на холодном ветру сугробы.

Собаки появились внезапно, будто вынырнули из ниоткуда. Сколько их было? А кто ж его знает? Может, восемь. Или десять. Всё завертелось в один миг: сначала на него рыкнул вожак, потом тявкнула мелкая шавка, а после мохнатые рычащие комки окружили его и бросались на руки, плечи, грудь, спину — куда доставали. Поначалу Сидору удавалось отбиваться дрыном, который он недавно вытащил из чьего-то заборчика. Вряд ли хозяева были в претензии — судя по сгоревшей стрихе и разбитым окнам, такие мелочи их уже не сильно волновали. Парочка кабыздохов, скуля, вылетели из драки сразу после его ударов и тычков. Но тулуп сковывал движения и успехи были намного меньше желаемых. А собаки, получив первый отпор, почему-то свою затею не бросили.

Но везти не может долго. Как раз тогда, когда ему на грудь прыгнул здоровенный вожак, в предках которого явно были волкодавы, Сидор ступил назад, чтобы удержать равновесие, наступив при этом на взвизгнувшую моську и не смог устоять на ногах. Единственное, что он успел — закрыть лицо рукой, а потом каким-то чудом свернуться калачиком, уберегая живот и пах. Казалось, что теперь на него набросилось не меньше сотни этих тварей и все они рвали, тащили в разные стороны и пытались добраться до тела. Теперь толстый тулуп защищал и ни одна животина не смогла даже укусить Сидора. А проклятый вожак всё пытался куснуть его за лицо, рыча, брызгая на него слюной и мотая остатками веревки на шее, осклизлой от грязи и задубевшей на морозе. Липкий и тошнотворный страх сковал его, не давая сдвинуться с места. Оставалось с ужасом ждать, когда ненадежная преграда не выдержит и собаки начнут рвать мясо.

Спасли его представители власти. Кто его знает, какие силы владели в тот день городом, но конный патруль на улице был. Один — так точно. За собачьей возней Сидор и не расслышал, как они подъехали, но зато выстрелы остановили, казалось, неизбежное. Пальнули раз, второй, третий, раздался скулеж, и он остался один на снегу, продолжая лежать неподвижно, не веря своему спасению и не в силах подняться. Его спасителей, впрочем, судьба жертвы собачьей стаи беспокоила мало.

— Живий? — лениво спросил кто-то басовитый с высоты.

— А хто ж його знає? — безразлично ответили ему оттуда же высоким, чуть ли не писклявым голосом.

— Так злізь і подивися, — отечески посоветовал первый.

— Воно мені треба? — возмутился второй. — Тільки й залишилося, що вивозитись у собачому гівні та крові. Сам лізь, якщо хочеш.

— А гарний у нього кожух був. Треба було зразу забрати, поки цілий носив, — вздохнул с сожалением третий, хрипловатый, до сих пор молчавший. — Що тепер шкодувати? Поїхали.

Три лошади проехали мимо, одна из них даже осторожно переступила через неподвижные ноги Сидора. Чуть полежав, он встал и, переступив через собачий труп, побрел к дому, который искал. На месте драки остались лежать несколько выдранных из тулупа кусков, но поднимать их для использования в ремонте он не стал.

Все это пролетело перед его глазами в один миг, пока этот охранник имущества Григория в Батуме возвращался к хозяину. Сидор покатал на языке название города. Липковатое «але» в начале, острое и твердое «ксандр» в середине, и нежное протяжное «ия» в конце. Зеленое, коричневое и синее. Как чей-нибудь флаг. Приступ, понял он. Сейчас трепанет.

— Григорий, — позвал он, и тот поднял голову, молча ожидая продолжения. — Только не надо мне совать в зубы ложки и палки..., — успел произнести Сидор, и тут падучая настигла его в очередной раз, он рухнул на землю, запрокинув голову и суча ногами.

***

Очнулся он на какой-то повозке, тихо покачивающейся и поскрипывающей под ним. Голова лежала на чем-то мягком, отдающем овчиной, а сверху на него набросали что-то теплое, но так много, что руку еле удалось вытащить, чтобы повернуться поудобнее. Сидор хотел спросить, где он, то получилось только тихо прохрипеть, и хрип сразу закончился кашлем. Впрочем, кто-то услышал звук и начал отбрасывать в сторону то, чем его накрыли.

Еще немного, и в глаза ему заглянул какой-то бородатый грузин лет сорока. Что-то крикнув вдаль, он исчез и продолжать освобождаться из-под войлочных одеял Сидору пришлось самому. Недолго, правда: вскоре он услышал приближающийся топот копыт и Григорий спросил:

— Ты как там, не задохнулся? — в голос опять вернулся легкий акцент и потому вопрос прозвучал немного шутливо.

— Пытаюсь выбраться, — ответил Сидор, освобождая, наконец, руку и сдвигая в сторону немалую кучу одеял. — Извини, что заставил тебя беспокоиться.

— Ты — гость, — почти торжественно произнес Абашидзе, — а помочь гостю — долг хозяина. К тому же мне это ничего не стоило, — со смехом добавил он.

Сидор поразился, как он опять изменился. В Сочи он был просто богато одетым мужчиной средних лет, щеголеватым, чуть высокомерным. На борту яхты — немного усталым ветераном, временами многословным, но простым. И сейчас Григорий смотрелся настоящим князем. Нет, не надменным, но гордым и властным, хотя и простым для ближнего круга.

В чем были изменения, Сидор сказать не смог бы. Может, взгляд, или посадка головы, но чувствовалась даже дистанция, на которую можно было приблизиться, не оскорбляя его. Но тот вдруг улыбнулся — и превратился просто в старшего брата, беспокоящегося о заболевшем младшем. При этом оставаясь для остальных прежним князем.

Сидор устало откинул голову на так и не рассмотренный до сих пор комок овчины и прикрыл глаза. Вовсе не потому, что не было сил держать их открытыми. Хотелось подумать обо всем. Странно всё это. Чужой же человек, а воспринимается как родня. Не было в его поведении ни притворства, ни лжи. Понятно, что ведет он себя так как хочет. Кто ему этот почти нищий чужак? Никто. Нужен бы был для каких-то делишек, предложил бы денег, и весь разговор.

Может, Григорий любит парней и позарился на него? Сидор чуть не рассмеялся. Не то чтобы он считал себя непривлекательным, но не было в поведении князя даже намеков на то, что он из этих. Временами в окружении Жоры такие ребята появлялись, видал он их. Сидор относился к ним спокойно и не считал исчадиями ада, но и не понимал. Не его это дело. Оставалось только то, что Абашидзе и говорил с самого начала: он просто пригласил его к себе в гости.

— Мы долго едем? — повернувшись на бок, чтобы удобнее было смотреть на собеседника, спросил он.

— Скоро приедем уже, — ответил Григорий. — Ты почти всё проспал.

— Ну вот, захочу сбежать, и дорогу знать не буду, — деланно испугался Сидор.

— Ну вот, ты уже шутишь, значит, всё хорошо, — засмеялся Абашидзе. — Давай, выздоравливай побыстрее, некогда болеть, жить надо!

Тут впереди что-то крикнули на грузинском и Григорий, недовольно поморщившись, дал своей лошади шенкеля, пустил ее рысью вперед. Сидор полежал немного, глядя на медленно проплывающий лес по обочине и незаметно для себя задремал.

Сны он видел редко, а этот, привидевшийся на лесной дороге, он запомнил надолго. Матушка сидела на широкой лавке у стола и перебирала крупу, ловко смахивая в сторону поточенные жучком зернышки. Он увидел одно целое, попавшее в отход по ошибке и хотел его положить обратно, но рука, как это и водится во сне, не сдвинулась с места, отчего Сидору вдруг стало обидно. А матушка, не прекращая своего занятия, подняла на него глаза и, грустно улыбнувшись, сказала:

— Ну всё, сынок, ты уже вырос, нам и уходить можно. И посмотреть за тобой будет кому теперь.

— А батя где? — смог спросить Сидор, с трудом расцепив губы.

— Так вон отец, стоит, ждет, — сказала мамка и, с треском ссыпав крупу назад, при этом снова смешав все зерна вместе, встала и пошла к двери. А он только и смог, что повернуть голову и смотреть, как родители, обнявшись, идут от него вдаль.

Сидор открыл глаза. Треск не прекращался. Оказалось, что это вовсе не ссыпаемая в миску крупа, а колеса арбы, гремящие по мощеной камнем дороге.

— Ты как себя чувствуешь? — спросил Григорий откуда-то сбоку. — Встать сможешь? Мы приехали домой.