Собирался Сидор недолго. Барахла он не нажил, да и не стремился. Пара смен белья, запасные штаны, да тройка рубашек. А зимней одежды у него и не было. Старая износилась, и он отдал ее какому-то бедняге, который просил поесть заради бога, а новую как раз собирался купить. Послезавтра, в субботу. Послезавтра, потому что скоро уже утро.

Да и какая тут зима? Так, название одно. Можно прожить десять лет и ни разу снег не увидеть. А если и выпадет, то тут же и растает. Комары вот только достают, болота рядом, но и это можно терпеть.

Григорий сидел на стуле, ждал. Остальные двое, так и не представившись, куда-то ушли. Да они всё время молчали, пару-тройку фраз только и проронили, да и то между собой.

Но перед отъездом надо еще кое-что сделать. Убрать следы разгрома. И Сидор начал таскать воду и драить пол, так давно крашеный, что уже и цвет не определишь. Кровь всё же подсохла местами и он пытался оттереть ее сапожной щеткой и мылом.

— Что, даже не спросишь, куда поедем? — лениво спросил, прервав тишину его спутник.

— А зачем? — удивился Сидор. — Ты мне и сам скажешь. А от названия неизвестного места мне легче не станет.

Григорий засмеялся.

— Ты прав. Мы едем в Аджарию. Там, недалеко от Кобулети, я живу.

— Ни разу не был, — ответил Сидор, отжимая тряпку. — Так что это для меня пока еще только звук.

— Ты вроде убрал всё, не видно же ничего, — глядя на то, как он продолжает тереть половицы, слегка удивленно сказал Григорий. — Зачем опять моешь?

— Мне видно, — объяснил Сидор. — Хозяин этого места дал мне кров, работу, ни в чем не обижал. Надо оставить все так, чтобы он не жалел, что приютил меня. А как добираться будем? — вдруг неожиданно даже для себя спросил он. Наверное, путешествие, еще не начавшись, уже полностью поглотило.

— Как и подобает князю, — улыбнулся Григорий. — С удобствами.

— Так ты князь? — без всякого удивления уточнил Сидор. Он привык, что князей здесь неимоверное количество. Любой, у кого есть (или была) лошадь, считал себя князем. Ладно, может, не одна, но две точно.

***

Они вышли уже на рассвете. Самвелу он оставил короткую записочку на клочке, оторванном от газеты — другой бумаги не нашлось. Просто нацарапал карандашом: «Должен уехать. Спасибо за всё. Сидор». Послание получилось корявым — за последние лет десять, если не больше, это было самым длинным его упражнением в письме. Взял с собой в дорогу несколько уже черствых лепешек, немного сыра и кусок вареного мяса.

Они прошли по узким улочкам таким знакомым ему путем до «Ривьеры», повернули к речке и пересекли ее по шаткому мостику. «Значит к причалу. — понял Сидор. — На лодке поплывем». В море он несколько раз выходил с знакомыми, когда только обживался в Сочи. Надо же было понять, чем здесь люди живут. Не сказать, что это ему не понравилось, но на берегу он чувствовал себя получше. Твердая земля под ногами вселяла больше уверенности.

Встретил их тот молодой, который был одет по-городскому. Он зыркнул на Сидора недовольно и что-то сказал аджарцу. Тот грубо прервал его.

— Говори по-русски. Мой гость не понимает нашего языка.

Насколько Сидор понимал, быть гостем — великое дело. Он получает самое лучшее и в первую очередь. В доме хозяина его никто не может тронуть. Обидел гостя — то же самое сделал с приютившим его. Даже если тебя кровник убить собирается, придется дождаться, пока твой враг из дома не уйдет.

Молодого будто подменили. Он улыбнулся и протянул руку.

— Извините, если был груб. Меня зовут Илья. Я сказал, что ждал вас дольше, чем мы думали.

Вот теперь Сидор заметил этот взгляд, который, как он вспомнил, на него с самого начала бросали и этот Илья, и безымянный для него старик. Быстрый и удивленный. Будто он их должен знать, но не признается в этом. Но напрямую спросить было бы невежливым. Так что он отодвинул эту непонятную пока для себя загадку и побрел по крупной гальке пляжа к лодке следом за Григорием и Ильей.

Отмахав правым веслом минут пятнадцать, Сидор услышал от аджарца заветное «Хватит». Ему как раз был виден только медленно удаляющийся берег и цель их плавания оставалась неизвестной. Перед тем как отплыть, в утренней дымке он заметил чуть дальше в море несколько суденышек, но к какому из них они плыли, он не знал. Вслед за Ильей он втащил весло в лодку и почти сразу она мягко стукнулась бортом о что-то большее. Сидор поднял голову и увидел прямо над собой довольно высокий деревянный борт и давно не чищенные, а потому сильно позеленевшие медные буквы, складывающиеся в имя «Ольга». Он даже успел заметить, что «Л» они скоро потеряют, если не закрепят как следует.

Сверху тут же спустили лесенку, по которой сначала быстро поднялся Григорий, а следом за ним, значительно медленнее, Сидор. Видать, аджарец не в первый раз проделывал такой трюк, а ему с непривычки было неудобно. Оглянувшись уже наверху, он увидел, как Илья оттолкнулся веслом от борта, быстро взмахнул рукой, прощаясь, и погреб неспешно к берегу.

Григория шумно приветствовал здоровенный бородач, чистый абрек с виду. После брошенного вскользь короткого замечания тот сразу перешел на русский, чуть не через слово добавляя абхазское «А» в начале слов.

— Дорогие гости, пройдите в асалон, — торжественно произнес он и пошел по узкому коридорчику, отделанному деревянными панелями. «Здесь тоже неплохо бы навести порядок», — успел подумать Сидор. Признаки запустения были столь явственными, что казалось, будто они витают в воздухе. Вдобавок ко всему явно попахивало сдохшей где-то тряпкой.

Впрочем, в салоне всё выглядело получше. Столешница из красного дерева даже не была сильно исцарапанной, а медные части местами вычищены до блеска. Но не вчера, а недели две назад, так что успели вновь помутнеть.

— Подождите аминутку, сейчас будет чай, — скороговоркой выпалил абрек и скрылся, прикрыв за собой дверь.

— Твоя посудина? — спросил Сидор, продолжая оглядываться по сторонам.

— Эта яхта принадлежит советской социалистической республике Абхазия, — ответил Григорий. Название страны он произнес, тщательно выговаривая каждое слово, так что в итоге получилось очень насмешливо. — А товарищ Зантариа только проводит испытания.

— Хорошая яхта досталась республике от старого мира, — вежливо заметил Сидор. Произносить полностью название Абхазии он не решился. Ему была непонятна страсть новой власти к трескучим словам, которые, к тому же, сбивались в стайки малопонятными сокращениями. Впрочем, в его жизнь эта речь, временами только внешне походившая на русскую, почти и не лезла. Торговцам на рынке надо было просто продать свой товар, а слово «социалистический» вряд ли смогли бы без ошибок повторить хотя бы половина встречных. А уж рассказать понятными словами, что это такое, и подавно.

Хотя после речей Гурджиева Сидора испугать непонятным было сложно. Но вот как раз с ним Жора разговаривал ясным и простым языком, приберегая мудреные слова для учеников и представителей любых властей. И с красными, и с белыми он общался так, что те через какое-то время просто отмахивались от него, пока голова не взорвалась от обилия мыслей. И это несмотря на по-восточному цветистые славословия в их адрес.

Абрек вернулся через несколько минут и принес поднос (с согнутым уголком и облупившейся местами жостовской росписью, снова заметил Сидор признаки упадка), на котором стояли два хрустальных стакана в красивых латунных подстаканниках. Понятное дело, что серебряные в бурях последних лет не могли выжить и растворились в пучине революции, а эти появились недавно, вместе со стаканами и должны были ублажать скромные вкусы абхазских борцов за свободу. Кроме чая, дорогим гостям была предложена немудреная закуска из овечьего сыра и чурчхелы, которую Сидор недолюбливал, причем не за вкус, а за назойливость мелких торговцев, напоминавших мух.

Они в тишине выпили по стакану чая, потом еще по одному, который доливал уже Григорий из здоровенного заварочного чайника. Если Сидору и хотелось что спросить, то он ждал, не торопя событий. Кто же ведет разговоры о серьезных вещах за едой? И только когда они, насытившись, отставили стаканы, он решился. Конечно, после бессонной ночи, да еще и с такими приключениями, хотелось отдохнуть. Он чувствовал, как его тело становится легким, будто ничьим, а глаза слипаются, только странная улыбка оставалась на его лице. Тетка Настя говорила, что улыбается он как серафим. Уж где она такое видела, он не знал. В Осиповке, откуда она, как сама говорила, ни разу в жизни дальше десяти верст не выезжала, никаких серафимов в церкви нарисовано не было.

Но Сидор разогнал сон, сев поровнее на стуле и положив руки на колени. Григорий, как почувствовал, что он сейчас заведет разговор, подобрался, почти незаметно, но от него это не укрылось.

— Спасибо за угощение, — степенно произнес Сидор. — Прям легче стало. Поговорим?

— Почему бы и нет? — кивнул Григорий.

— Вот и я думаю, что лучше без недомолвок. — нужные слова шли без запинки, как надо. — Я тебе зачем? Сам посуди: ты меня первый раз увидел и с собой позвал, — Сидор наклонился к собеседнику, скорее, от волнения, чем от желания оказаться поближе. — Даже толком не поговорив. Ты ведь не знаешь даже, кто я такой, какого роду-племени, а в дом везешь. Странно мне это...

— Ты мне помог, — начал Григорий, — я тебя хочу отблагодарить...

— И потому везешь к себе домой за две с лишним сотни верст, — закончил Сидор. — Не верю. Послушай, я же вижу, ты человек прямой, юлить непривычный. Почему твои друзья на меня косые взгляды бросали? Будто я им с того света явился. Похож я на кого-то, да? — последние слова пришли внезапно, догадкой, но он постарался произнести их тихо, чувствуя, что крик только навредит сейчас.

— Твоя правда, — сказал Григорий. Странное дело, стоило им подняться на борт этой яхты, акцент начисто исчез из его речи. — Похож. На моего племянника, Давида. Он... молодой был, моложе тебя... два года назад он погиб. Ему всего девятнадцать было, мальчишка совсем. Наверное, он бы выглядел как ты, если бы вырос.

Сидор оторопел. История была больше похожа на один из дешевых романчиков, которые время от времени попадались ему в руки. Потерянные в младенчестве графские дочки, найденные потом по родимому пятну на щеке и всякое такое. А тут в жизни. Князь он, этот Григорий, или не князь, а только родни у Сидора в этих краях не было. Как и во всех остальных.

— Даже и не знаю, что сказать, — осторожно начал он. — Я русский, родился в Сибири, так что с твоим племянником никак не связан...

— Слушай, я же не девочка-гимназистка, мне объяснять не надо, — чуть резковато ответил аджарец. — Даже мысли не было, что ты моя родня. Просто похож. Я понял, что это добрый знак, решил тебя отблагодарить. Ясно теперь?

— Так — понятно, — ответил Сидор. От этой небольшой грубости ему даже стало легче. А то на какой-то миг ему показалось, что он рискует попасть в полусумасшедшую историю, из которой потом попробуй безболезненно выбраться. А так — очень даже неплохо. Поедет, поживет, осмотрится. А там, как весна наступит, можно и в дорогу податься.

— Раз понятно, то, может, расскажешь, какого ты роду-племени, — копируя недавнюю интонацию Сидора, спросил аджарец.

— Сказал же — сирота, — ответил он. — Родителей потерял, когда мне десять было. Рос у чужих людей. Ну, как чужих, — тут же поправил он сам себя, — чужие они мне по крови были, а растили как родные, — и он невольно улыбнулся той самой серафимовой улыбкой. — В армию меня не взяли, по болезни, — и, увидев, как насторожился собеседник, объяснил: — Падучая у меня. Припадки редко, но бывают. Иногда и несколько лет между ними проходит. Но после... болею сильно, пару-тройку дней как в тумане. Доктора так и говорят — сумерки. Так что, если случится — бояться не надо, само пройдет.

— Говорят, что эпилепсия — болезнь императоров, — зачем-то заметил Григорий. Наверное, чтобы заполнить невольно возникшую паузу в разговоре.

— Так то эпилепсия, — улыбнулся Сидор. — А у меня болезнь для простых людей — падучая. Я так думаю, Григорий, ты не всю жизнь у себя в Кобулети просидел? Разговор у тебя... не местный.

— А как же, — спокойно согласился аджарец. — В Петербурге учился. Я из Пажеского корпуса по первому разряду выпустился, — тут он горделиво подкрутил ус.

Сидор понятия не имел ни о Пажеском корпусе, ни о том, чем лучше были выпускники по первому разряду от таковых по второму или третьему, но понял, что для Григория это событие до сих пор очень важно. Может, он ради этого вынужден был сильно постараться. Или чем-то пожертвовать. Так что на всякий случай кивнул пару раз, будто восхищаясь. Ему не трудно, а собеседнику приятно.

— Вот только в гвардии послужил... всего ничего, — горько добавил Григорий. — Ладно, об этом позже как-нибудь. Так что пришлось вернуться домой, по именному повелению. — закончил он рассказ, и кому угодно стало бы понятно, что в свое время его крепко этим самым повелением обидели. Только он марку все годы держал, не признавался никому, а сейчас... нет, не слабину проявил, а оказал большое доверие.

Они еще поговорили, но Сидор понял: основное уже сказано. И вроде как оба собеседника этим довольны. Он — так точно. Ничего не изменилось. Приедет, посмотрит, как тут при советской власти князья живут.

***

Будто ожидая, вскорости появился и абрек. Спросил, не надо ли чего дорогим гостям, убрал со стола и показал каждому его каюту.

Сил Сидору хватило только на то, чтобы стащить одежду и рухнуть на койку с трогательным бортиком, который должен был препятствовать падению спящего при качке.

Проснулся он сильно после полудня. Часа в три, наверное. За круглым окошком тихо плескалось море, сверху доносятся голоса переговаривающихся между собой матросов. Беседу вели спокойно, с ленцой, и Сидор понял, что за время, пока он бессовестно дрых, не случилось ровным счетом ничего. Всё шло своим чередом.

Он прошел по коридорчику и поднялся на палубу.

— Мыши бзиа, — использовал он почти все знакомые ему абхазские слова.

Матросы, очевидно, наученные старшими товарищами, поздоровались по-русски.

— Мне бы до ветру сходить, — высказал самое главное свое желание Сидор.

Оказалось, до ветру тут ходят буквально. То есть, помочиться предлагалось с подветренного борта. Что он и сделал.

Вскоре на палубу поднялся Григорий. Поинтересовался, как отдыхалось, не укачивает ли. Короче, вел пустопорожний разговор, для порядку. Вышел откуда-то абрек (капитан Зантариа, вспомнил он) и сообщил, что обед через пятнадцать минут. Тут Сидор и рассказал о местном обычае орошать море. Григорий, засмеявшись, ответил, что за салоном, в котором они утром пили чай, есть маленький гальюн, но матросы туда не ходят, считая это напрасным расходом сил и времени. Там же можно и умыться.

Вынужденное безделье совсем не угнетало Сидора. К труду он относился спокойно. Надо — работаем, не надо — отдыхаем. То, что работать приходилось больше чем отдыхать, так это судьба такая, что сделаешь? Так до вечера и прошатался по яхте, разглядывая неторопливые маневры команды.

На ночь встали на якорь. На берег не сходили, спали на борту. Понятное дело, что капитан и трое матросов круглые сутки трудиться не смогут. Да и куда спешить? Тронулись дальше уже утром. Сидору, как обычно, ничего не снилось. Да пусть это молодых девиц беспокоит, которым на новом месте должен присниться жених. А ему невесты ни к чему.

И не в том дело, что он не нуждался в женской ласке. Бабы — дело хорошее, хоть временами и хлопотное. Да только для семьи нужен дом, место, где жить. А не так, как у него, нынче здесь, завтра — там. Да и беспокоиться Сидору о ком бы то ни было кроме себя, не очень-то и хотелось. Точно так же, как и впускать в свою жизнь, какой бы она ни была.

***

Часы в салоне, где Сидор с Григорием гоняли чаи и кормили друг друга байками из прошлой жизни, пробили ровно три пополудни, издав приятный мелодичный перезвон, и сразу после этого, постучавшись аккуратно в дверь, вошел один из матросов и сказал:

— Собирайтесь, примерно через пол часа — Батум.