Сидор открыл глаза и прислушался к ощущениям. Слабость, как обычно. Вот же проклятая болячка, всегда не вовремя. Будто подстерегает его и подставляет подножку, останавливая в самые неподходящие моменты. Потихоньку опустил ноги вниз, потом только поднял голову, чтобы не закружилась. Ишь, как барина уложили, в кабинете у Иохеля. Он встал и дрожащими руками налил воды в кружку. Вроде легче стало, когда попил. Одежды не было, обуви тоже, так что он выглянул из кабинета в исподнем. Главное, позвать кого-нибудь, чтобы принесли вещи.

Однако вместо гимнастерки он получил командира. Иохель примчался быстро, не прошло и пары минут, Сидор даже не мог вспомнить, что там находится справа, откуда послышались шаги. Голова всё еще плавала в тумане и никак не получалось расставить в ней по местам, где тут и что. Доктор заставил его лечь, выворачивал веки, заглядывал в рот и стучал по коленям молоточком.

— Раньше припадки случались? — спросил он суровым врачебным голосом, который не предусматривал уклончивых ответов.

— А, это, — с безразличием сказал Сидор. — Я же вроде сказал тогда, что у меня падучая. Или не успел? Ничего толком не помню. Давно уже не было, лет десять, наверное.

На самом деле он даже мог бы назвать и точную дату, и место. Этот номер в «Люксе» и шагнувшего навстречу Трифона он, как сейчас, видит.

— Почему не сказал? — продолжил допытываться Гляуберзонас.

— А ты бы меня, тащ майор, тогда напрочь комиссовал? — с ехидцей полюбопытствовал Сидор. — Считай, что запамятовал. Слушай, дай воды еще. Во рту сушит как после пьянки. Пилюли какие в меня засыпали, что ли?

— Это мне доктор один посоветовал, Марк Яковлевич Серейский, на курсах. У него очень хорошие результаты были...

— Мне его результаты побоку, — перебил его Сидор. — Ты извини, конечно, я понимаю, хотел как лучше, но мне эти твои вероналы давать не надо. Хреново мне от них, пробовал уже, — он попытался сесть, но рухнул назад с полдороги, и от досады стукнул кулаком о стену. — И так соображаю не очень, а с этими вашими порошками совсем дурак дураком становлюсь. И во рту сушит. Прости за грубость, — повторил он и, увидев короткий взмах подбородком уже вставшего на ноги доктора, попросил: — Иохель Моисеевич, скажи, будь добр, пусть одежду принесут.

***

Большой начальник, мелькнув в жизни медсанбата неприятной помехой, уехал на своей небесного цвета машине, будто его и не было никогда, а жизнь шла своим чередом. Равно как и смерть. Люди быстро заполнили пустующие места и продолжили пробивать свои муравьиные тропы между палатками. За три дня, пока Сидор лежал в отключке и приходил в себя, все и забыли в ежедневных заботах про этот визит. Мало ли кто тут бывает.

Он проснулся поздно, от того, что рядом хлопнула дверь. Вроде всё в порядке, наверное, сирийская смесь выветрилась и не туманила больше мозги. Вот и хорошо. Оделся в принесенную кем-то одежду, недовольно морщась: помощнички умудрились измять всё и теперь надо пойти заново погладить. Понятно, что в окопах иной раз портянка на ноге успевает сгнить, потому что переодеться никак, но сейчас-то он в больнице, где надо смотреть за тем, как выглядишь.

Скользнувшая в рассуждения о чистоте и порядке мысль заглохла от запаха. В нос настойчиво стучались ароматы еды. Обед. Священное действо. Только на войне понимаешь, как важно для человека получить простые вещи — нормально поесть горячего, поспать в постели, сходить в сортир, помыться. Ноги сами понесли его на кухню: забывчивый начальник иной раз вспоминал про еду только когда голова начинала кружиться, и частенько обходился одним сладким чаем, который употреблял без отрыва от производства. В таких случаях санитар просто опускал на его лице маску, прикладывал ко рту кружку, а потом возвращал все на место, и доктор снова шел к операционному столу. Как дитё малое, честное слово. Майор, орденоносец, вон, маршалу хер спасал, а следить надо как за ребенком.

Обстрел начался, когда он уже подходил к палатке, отведенной под операционную. Шагов двадцать, наверное, оставалось, как в окружающее стремительно ворвался такой знакомый звук. Так могла свистеть только пятисантиметровая немецкая мина. Сидор только начал падать, понимая, что летит не сюда, а она уже пролетела и взорвалась где-то за холмиком. Но к этому моменту он уже лежал, выставив перед головой котелок. Даже не задумывался, упал где придется. А то начнешь выбирать место поудобнее, а командиру твоему потом письмо писать о героической гибели медлительного бойца.

Второй разрыв лег где-то впереди, метрах в ста, если не больше и тошнотворно дзынькнул по котелку. А еще четыре выстрела и вовсе улетели в неведомые дали. То ли минометчики косорукие были и не заметили, что у них ствол неизвестно куда смотрит, то ли не знали, куда стреляли. Прошло еще минуты три, всё было тихо, и Сидор встал на ноги, отряхнулся, и поднял котелок. Маленький осколок застрял в стенке и из-под него сочилась жидкость. Видать, на излете уже прилетел, но попади он в тело, то кто знает, чем обернулось бы. Но кулеш пока не вылился, и, если похлебать быстро, то и не пропадет почти ничего.

Чем ближе к палатке он подходил, тем меньше ему нравились звуки, доносящиеся оттуда. Слишком уж возбужденными и тревожными были крики. Сидор ускорился, хотя оставалось пройти всего шагов десять, и у входа в палатку столкнулся с двумя врачами, под руки вытаскивающих Иохеля с окровавленной спиной. Он не успел даже испугаться, когда Гляуберзонас поднял голову и грубо спросил:

— Кто будет заканчивать операцию? — при этом он даже дернулся, пытаясь поровнее встать. Голос Иохеля тут же насытился нужной долей металла: — Вы, два барана, размылись, чтобы меня на мусорку оттащить, а у вас раненый на столе! Брысь отсюда! Синицын, ко мне! Помоги мне до перевязочной дойти. Чего встали? В операционную, я сказал!

Из спины (и чуть пониже) доктора было извлечено девять осколков, наверное, от той самой мины, что испортила котелок. Верящий в неизбежность судьбы, как и все медики, Гляуберзонас шутил, что теперь будет чем покрасоваться перед дамами, которые наверняка сочтут его доблестным воином. Надо только придумать хорошую историю, оправдывающую шрамы на заднице.

***

Наверное, маршал остался доволен лечением, и перемены, о которых пророчествовал Иохель, наступили всего через три недели. Вместе с орденом (и даже медалью для помощника), привезенных лично командиром дивизии, поступил и приказ о направлении майора для дальнейшего прохождения службы в эвакогоспиталь.

Сидор, вздохнув, начал собираться. Куда же Иохелю без него? Во всем, что не касалось медицины, доктор почти ни в чем не разбирался толком. Нет, он знал, как застегиваются пуговицы и где хранится еда, но без твердой руки, которая помогла бы ему пробираться сквозь мелкие неудобства быта, Гляуберзонасу пришлось бы намного труднее.

Медаль он спрятал в вещи и забыл о ее существовании. Дело было вовсе не в том, что среди солдат она носила издевательское название «За бытовые услуги» и считалась наградой для писарей и кладовщиков. Просто не считал достойным получить награду за то, что подержал в руках таз и подал полотенце. Впрочем, за Иохеля он радовался. Ему орден, может, и подсобит когда-нибудь.

Переезд произошел буднично и без приключений. Они сели в «эмку», предоставленную начальством для такого дела, и поехали. Сколько там было тех вещей? Так что самым большим приключением за всю дорогу было похрапывание Иохеля на заднем сиденье, да неимоверно досаждающий сквозняк из приоткрытого окошка. Стекло пришлось опустить из-за густого выхлопа, источаемого доктором — вчера он немного перебрал на отвальном ужине.

И потекла размеренная, особенно если сравнивать с медсанбатом, жизнь в эвакуационном госпитале. Сидор даже заметил как-то, что начал ходить чуть медленнее. А что, помощник заведующего торакоабдоминальным отделением — не какой-то там рядовой санитар. Забот хватало, но все они были мелкими и его не обременяли: стирка, глажка, уборка, покормить, напоить, переодеть. И стрельба теперь была слышна только вдалеке, километрах в десяти, а то и более, так что и ночью спалось крепче. Один день был похож на другой, будто проснувшись, вновь попадал в предыдущий.

А война катилась и катилась на запад, не меняя направления и почти без остановок, чтобы замереть и кончиться в городе Кёнигсберг первого июня сорок четвертого. И сразу, без передыху, уже третьего числа того же месяца, выплюнуть на волю майора Гляуберзонаса, умудрившегося спьяну дать по морде целому генералу, хоть и самому мелкому по чину. Знакомств доктора хватило на то, чтобы потащить за собой на дембель и скромного санитара Синицына. Так что возвращались в Россию они вместе.

— Тебе есть куда ехать? — без лишних расшаркиваний спросил Иохель, помахивая только что полученным приказом о демобилизации.

— Даже не знаю, — задумавшись ненадолго, ответил Сидор. Всё случилось довольно-таки неожиданно, обдумать послевоенное будущее он не успел. Поехать в Москву, разузнать что к чему, а там видно будет.

— Так поехали со мной, — запросто предложил доктор. — Поживешь пока у нас, во флигеле, а там, если захочешь, помогу тебе с жильем. Арзамас — город небольшой, это добро там недорого. Собирай вещи, в этом месте нам уже не рады.

***

И снова всё повторялось, но с точностью до наоборот. Тем самым был только флигель. Вместо Софико тут хозяйствовала Мария Ароновна, сестры Иохеля успели выйти замуж, несмотря на дефицит мужского населения, и улетели из дома, скорее всего, с огромным облегчением. И быка не наблюдалось.

Погрузневшая с времени их встречи королева любила, чтобы всё на свете вращалось вокруг нее, а она бы сидела в центре паутины и получала новости со всех сторон. Гляуберзонас, привыкший к тому, что над ним начальство если и есть, то далеко и помех не чинит, взбрыкнул в первый же день, когда его вещи подверглись тщательному осмотру. Заметив поползновения на свою территорию, Иохель о чем-то переговорил с мамой, и больше в его отсутствие она в его комнату даже не пыталась войти.

Сидора она почему-то сразу начала считать рабом, которого дорогой сынок подарил ей в полное владение с правом карать и миловать. Может, поэтому она смирилась с тем, что ему был выделен флигель, в который последний раз она заходила пару лет назад. Мария Ароновна использовала его в качестве склада для всякой ерунды, которую вроде и выбросить жалко, и придумать, зачем она нужна, не получается. Постояльца это не остановило, и они вдвоем с доктором принялись очищать помещение.

— Ты это брось, сходи, забор подравняй, — молвила она, незаметно подкравшись. Интонации были знакомы: похожим голосом ее сын распекал подчиненных, и эта смесь презрения и жалости к недоумкам уверенно выбивала их из седла.

— Нет, — спокойно ответил Сидор, складывая в кучу, предназначенную на выброс, сгнившую этажерку, не подлежащую ремонту.

— Я сказала... — если растерянность в голос поселилась, то самую чуточку, почти незаметно.

— И я ответил, — весьма невежливо оборвал ее постоялец. — Ты, хозяйка, лучше сразу запомни: надо будет, я помогу. Но когда и как, решу сам. Попытаешься ездить на мне, или подлости устраивать, так я развернусь и уеду. Страна большая, места хватит. Меня твой сын пригласил, старший мужчина. Хозяин тут он, а ты, — тут Сидор замолчал, будто не знал что сказать, и Мария Ароновна уже открыла рот, чтобы последнее слово всё же осталось за ней, но продолжение заставило её замолчать, — мне никто. Уважаю, ты мать моего товарища и командира, но на том и всё.

Останки этажерки почему-то подняли пыли больше, чем обычно и когда она осела, хозяйки дома на месте уже не оказалось.

***

Иохель, посидев в Арзамасе пару месяцев, затосковал от безделия. К тому же на него открыла охоту соседка, Глафира Птицына. Вдова, лет тридцати, наверное, маленькая, сухонькая. Про таких говорят, что маленькая собачка — до смерти щенок. Вроде бы и симпатичная, разве что нос слегка длинноват и нависает над верхней губой, что в старости точно сделает ее похожей на ведьму. А в остальном — ничего плохого. И глаза светло-карие, вроде и не очень большие, а глянет — аж мурашки по коже. Чуток портила только стрижка, короткая, почти мужская, только уши прикрыть, но зато длинная шея отлично видна. Но это всё хорошо смотрелось, пока она не начинала говорить.

В один миг симпатичная, в общем-то, дамочка превращалась в стервозную и крикливую бабу. Все ей были должны помочь, а кто не хотел — враз становился врагом. По крайней мере, Сидору стоило только единожды ей отказать, как она, поупрашивав и понадоедав, перестала даже отвечать на его приветствия.

Зато перед майором Глафира плющом стелилась и пыталась попасться ему на глаза по сто раз в день, норовя прислониться. Так что сбежать из Арзамаса тот должен был рано или поздно. Очень уж соседка не походила на тех, с кем у Иохеля случались шашни. Те все были смешливыми и веселыми, может, даже чуточку высокомерными.

Поэтому Сидор вовсе не удивился почти поспешному бегству доктора. Да и что ему здесь было делать? Сам он пересидел Иохеля всего на день и отправился по тому же маршруту — в Москву. А как же, сколько лет прошло. Мало ли что могло измениться. Вдруг этот уже сидит в столице и ждет его? Почему не поехал с доктором, он и сам себе объяснить не мог. Наверное, не хотелось никаких вопросов. И чтобы Гляуберзонас, этот немного наивный мальчик, которому совсем недавно исполнилось тридцать один, никаким боком не был втянут в его дело.

***

Новостей почти что и не было. Враг по-прежнему как в крепости сидел в Ташкенте, бывая в Москве набегами. Оставалось только ждать и верить, что однажды что-то сдвинется. Отчет о своих деньгах Сидор принял, терпеливо изображая интерес. Он даже не пытался представить, что можно сделать с такой суммой. Послушал, кивнул, и на том всё кончилось.

Новым было то, что про врага ему сказал Борис Михайлович, продолжавший стареть так быстро, будто брал молодость у жизни взаймы, а теперь нагонял упущенные годы, а денежный отчет давал полноватый брюнет с тщательно скрываемой маленькой лысинкой на темечке, Леонид Максимович. Этот, наверное, встречался с дедом, Исааком Гершелевичем, по крайней мере, пытался быть столь же бесстрастным, хотя зачес на лысину, смешно приподнявшийся на секунду от сквозняка, говорил, что ему по этой дороге предстоит пройти еще немало.

Уже привычно закончив свое посещение столицы банным праздником, Сидор поехал дальше. Выуженный из памяти и подкрепленный записью в блокнотике, где-то на Херсонщине его должен дожидаться Матвей, обещавший преданность и помощь. Он решил не списываться, а приехать лично. Уже садясь в вагон, он постарался обрубить внезапно возникшее сомнение — а жив ли? Вера в удачу оказалась сильнее. Да и что еще оставалось кроме веры?

Два дня до Херсона будто вернули Сидора в то золотое времечко, когда они колесили с юга на север и наоборот так часто, что даже выбоины на фасаде вокзала в Ростове он помнил едва ли не наизусть. Интересно, осталось ли что от того здания? И вдруг появилась уверенность, что всё получится, сомнения ослабели и попрятались куда-то под лавку.

Матвей не подвел. Оказался жив, здоров и с хорошей памятью. Что Сидору понравилось — Недуйвитер даже не удивился, будто ждал его. Предложение переехать принял спокойно, лишь засомневался, хватит ли денег.

— Про это совсем не думай, — утешил его Сидор. — То моя забота. Тебе надо будет только обустроиться и ждать. Потянешь артель?

— Почему нет? — удивился Матвей. — Я же говорил, что обучен всему, надо — займусь и этим.

***

— Сидор, ты дома? — забарабанила в окно Мария Ароновна. Дурацкий вопрос, где ему еще быть, если свет горит?

— Что хотела? — проворчал он, открывая дверь.

— Телеграмма, почтальон сейчас принес! Смотри, что пишут! — голос у нее и в самом деле был встревоженный, не обычное кудахтанье, когда она пыталась казаться озабоченной, пытаясь привлечь Сидора к своим частенько надуманным проблемам. От беспокойства Мария Ароновна даже непроизвольно переступала с ноги на ногу, будто собиралась сплясать и повторяла подзабытые движения.

Он взял бланк послания, зашел внутрь и разгладил рукой на столе. Текст был вроде и простым, но не совсем понятным. Он прочитал его, потом еще раз, уже вслух, будто это могло помочь:

— Сообщаю Иох Моис попал аварию будет позже пришлите Синицына адрес...

— Ты поедешь? Я с тобой! — продолжала свой тревожный танец Мария Ароновна.

— Я — да, — спокойно ответил Сидор. — Вот сейчас соберусь и поеду, московский поезд в половине первого ночи. А ты дома останешься.

— Как это останусь? — взвилась она. — Да ты думай...

—Это тебе надо бы думать, — он перебил, не желая выслушивать дальше. — Про тебя там хоть слово есть? Поищи, вдруг появилось. Давай, не мешай мне, собраться еще надо, — Сидор совсем невежливо отвернулся, достал из-под кровати фанерный чемоданчик с обитыми железом уголками и начал складывать в него вещи.