После победоносной и переломной Ростовской битвы немцы враз местами откатились аж до Днепра. Вот сюда орденоносный командир медсанбата, майор медицинской службы Гляуберзонас и перенесся вместе с возглавляемым подразделением. И хоть считалось, что фашисту жизни осталось на пару щелбанов, но мнения эти витали большей частью в редакциях газет и радио, бравурными маршами подбадривающего доблестных воинов на ратный труд. Впрочем, на замешанной сотнями и тысячами солдатских сапог грязи пополам с тающим снегом бодрящая музыка помогала мало. Может, не долетал звук, или еще какая-то причина вмешалась, но полноводный поток раненых и тоненький ручеек больных не иссякали ни на каплю.

Сидору, как персональному помощнику командира, может, и полагались какие-то льготы, но он об этом не знал. Так же впахивал на сортировке, стирал окровавленные тряпки, кормил лежачих и не пытался откосить от похода к госпитальному отвалу, а если попроще, то к яме, в которую захоранивали отходы производства. Порой подготовленной ямы не хватало и тогда команда выздоравливающих выковыривала в украинской землице дополнительную дыру, чтобы принести в жертву ненасытному богу войны еще несколько десятков оторванных и раздавленных рук и ног. Главный жертвенник, конечно, рылся в стороне, но этот зато занимал больше места.

Лендлизовский студебекер привычно выплюнул новую порцию работы и уехал, расплескивая жидкую грязь усталыми покрышками. Вылезший последним, высокий и худой как щепка солдат, постоял секунду и медленно упал на землю подрубленным деревом, даже не попытавшись смягчить удар. Проходивший мимо Сидор краем глаза заметил его, но поймать уже не успевал, и вместе с сопровождавшим их санинструктором попробовал дотащить раненого до сортировочной площадки. Несмотря на худобу, тот оказался тяжеловат, так что Сидор почти сразу плюнул на это дело и пошел за носилками.

— Отстань, я сам, — прохрипел упавший и попытался сползти с носилок, но сил хватило только на то, чтобы схватиться за воздух, после чего рука безвольно упала на грудь, где красным фонарем разгоралась повязка.

Что-то в том, как он сказал, как взмахнул рукой и повернул голову, было от Григория. И от Трифона. Наверное, не было ничего, просто усталость и паскудное настроение, и от того вспоминалось давнее и хорошее. Но Сидор уже не думал ни о чем, только бы помочь этому упрямому солдату. Вмиг носилки переместились в самое начало маршрута врача, а потом без задержек попали в перевязочную. И уж вовсе ничего не стоило подсунуть его Гляуберзонасу, который точно на голову лучше скороспелых хирургов, выпущенных из мединститутов в упрощенном порядке. Если ампутацию быстренько провести, или, допустим, осколок из брюха быстро достать, укоротив кишечник на метр — это они мастера. А к остальному лучше не допускать. Сам Сидор в медицине, конечно, ни разу не специалист, но ведь результаты видны. Да и ехидные замечания Иохеля, которыми тот время от времени разражался на разборах полетов, никуда не денешь. Был бы он неправ, разве усидели бы доктора молча, когда он вкрадчиво вопрошал их, откуда растут их руки, потому что даже из жопы — слишком хорошо для таких неумех?

Под повязкой обнаружилась дыра в боку, из которой красным фонарем сигналила утекающая жизнь солдата. Было что-то завораживающее в этом угасании, но суровый голос доктора тут же вернул его на землю, и все зашевелились, выполняя указания — каждый свое, но в итоге все оказались там, где надо и в положенный момент времени. Даже Сидор поднимал головной конец кушетки, чтобы подставить под него чурбан, и держал руку мужика закинутой за голову. Шприц сменился скальпелем, под бормотание рассказа самому себе вводилась толстая трубка, зашивалась рана и накладывались салфетки.

— Всё. Сто лет этого не делал, — расслабленно выдохнул Иохель. — Синицын, это ты мне его подсунул? Глаза не прячь, и так вижу! Хотя эти, — он кивнул в сторону, — бедолагу точно похоронили бы. Так, хватит спать! — рявкнул он. — Быстро, лентяи, работать! Следующий!

***

Потом была сделана еще операция, и мужик, которого звали Матвеем, пошел на поправку. Как только опасность миновала, Сидор решил, что сделал для того достаточно, и интерес несколько утратил. Может, из-за того, что больше ничего не напоминало о старых добрых деньках, о которых приятно думать под первыми, хоть чуточку теплыми, лучами весеннего солнца. Но тот нашел санитара сам.

Отделившись от команды выздоравливающих, которых послали на очередное ответственное задание, Матвей подошел к Сидору и, неожиданно для последнего, поклонился в пояс.

— Спасибо, батьку, за спасение! — торжественно заявил он с густым украинским акцентом, ничуть не смутившись своему деянию.

— О чем ты хоть? — удивился Сидор. — Помог, и слава Богу, ничего такого.

— Я хоть и слаб был, а помню всё, — упорствовал Матвей. — Доктор ясно сказал — другие лекари похоронили бы меня и ты так сделал, чтобы это не случилось. Так что за мной долг неокупный. Не для красного словца говорю, не подумай! — будто увидев признаки сомнения, заявил он. — В любое время располагай мной как хочешь, в том моё слово!

Сидора эта клятва немного обескуражила. Только что человек передал свою судьбу в его руки. Странное приобретение, что и говорить.

— За благодарность, конечно, спасибо, — медленно произнес он, лихорадочно думая, что с этим делать. — Но давай подождем хотя бы до конца войны, а то ни ты, ни я пока не вольны, — тут он улыбнулся придуманной отсрочке.

— Хорошо, — уже совсем не торжественно согласился Матвей, даже руки в карманы засунул, вытащил кисет с чем-то, идущим в этих местах вместо табака, и принялся сворачивать аккуратную и тонкую самокрутку, ловко, почти как артист, подхватывая края кусочка вырванной в красном уголке газетной страницы. — Живу я под Херсоном, адрес оставлю, — и, склеив слюной самокрутку, раскурил ее от самодельной зажигалки.

— Так и быть, — кивнул Сидор. — Встретимся после войны. А ты что делать умеешь? — вдруг спохватившись, решил уточнить он. Мало ли на что сгодится такой ценный кадр.

— Руками — всё, — без всякого хвастовства, солидно, по-крестьянски тяжеловесно, сказал, как припечатал, Матвей. — Хоть по железу, хоть по дереву, а хоть и по стройке — везде сгожусь.

— Недуйвитер, что стоишь? Давай, догоняй! — позвал кто-то из выздоравливающих, наверное, старший команды.

— Не видишь, с человеком разговариваю? — крикнул в ответ Матвей и, повернувшись к Сидору, смущенно объяснил очевидное: — Это я Недуйвитер, смешная фамилия, от казаков досталась. Ладно, пойду я тогда, — и, замявшись, протянул руку.

Встреча его обескуражила. Не ждал он такого. Вообще ничего не хотел получить в награду за помощь, но и отказываться не стоит. А помощник пригодится, особенно такой... бесхитростный, что ли.

***

Листик с адресом убывшего в свою часть Матвея он сохранил, аккуратным ученическим почерком переписав в свою книжечку. Записей там было не очень много — в его жизни и так случилось мало тех, о ком стоило бы помнить, а еще меньше тех, кого можно записывать на память.

Один только раз за всю войну он побывал в Москве, не сам, с доктором. До верхов дошла бумага о бравом военвраче, который одной рукой под пулями спасал комполка посредством операции, а другой — отстреливался от врагов. Подвиг, больше похожий на сказки про казака Козьму Крючкова, уничтожавшего по десятку немцев одним только молодецким посвистом в Великую войну, сочли достойным награды. Гляуберзонас, внешне вовсе не походивший на знаменитого донца, отправился в Первопрестольную, чтобы поручкаться с самим Михал Иванычем Калининым и получить «Знамя», орден для врача редкий. И пока Иохель ходил по Кремлю, Сидор, предварительно позвонив, отправился по известному адресу.

Там вроде и не изменилось ничего, квартира стояла снимком времени, на который внешние воздействия не повлияли. Вот только люди... Исаак Гершелевич оказался вовсе не вечным и покинул этот мир всего год назад, достигнув вызывающего искреннее почтение возраста девяноста трех лет и сохранив при этом ясный ум и непреклонную волю. Юноша Борис, ставший вполне зрелым мужчиной, отправился на фронт и погиб где-то в Сталинграде летом сорок второго. Всё это ему скупо поведал другой Борис, только Михайлович, за прошедшие годы стремительно двинувшийся в старость и сменивший рыжий цвет усов на седой, но продолжающий внушать благоговейный ужас одним только своим присутствием.

И еще владыка Антоний умер в оккупированном Киеве в том же сорок втором. Подробностей не было. При упоминании украинской столицы Борис Михайлович выказал несвойственные ему чувства, тяжело вздохнув. В ответ на невысказанный вопрос он от себя добавил, что семью его двоюродной сестры, всех поголовно, включая стариков и годовалую внучку, расстреляли в Бабьем Яре.

Об интересующем Сидора лице было только сообщение, что тот занимает чрезвычайно важный пост в Узбекистане, круглосуточно окружен охраной и подступиться к нему нет никакой возможности. «Ты только живи, — подумал Сидор, — а уж я всё равно найду способ подобраться, пусть только кончится эта проклятая война». Впрочем, вслух ничего не произнес, дал распоряжение продолжить слежку, и отбыл в Сандуны, которые снились ему последние два года так часто, что пройти мимо было никак нельзя.

В баню стояла огромная очередь, наверное, сотни полторы. И вовсе не за массажем или обедом в специальном кабинете. Оказалось, что это одно из немногих мест с горячей водой и электричеством. Стоять, конечно, не хотелось, к тому же Сидор знал, что входов здесь гораздо больше одного, причем некоторые из них не очень хорошо знакомы широким народным массам. Так что помыться и попариться, да что там, и поплавать в мраморном бассейне с последующим массажем, хоть и не китайским, а, скорее, корейским, получилось. Теперь можно было спокойнее ждать конца войны.

***

Живых маршалов Сидору доводилось видеть и раньше. Если считать будущих, то троих. Берию в молодости, если он маршал, Тухачевского в тридцать шестом, и Ворошилова году в тридцать девятом. Ничего выдающегося в смысле отличия от других людей он не наблюдал. Ели они то же самое, и отходы от них имели точно такой же запах, как и у остальных, не только военных, но и гражданских.

Этот, получается, четвертый. Справедливости ради стоит сказать, что увидеть военачальника он и не стремился. Усвоенное еще в молодости правило, что возле большого начальства можно ждать только больших неприятностей, он помнил всегда.

Но тут всё случилось неожиданно, как дождь или ветер. Те тоже не спрашивают разрешения и приходят когда им вздумается. Сначала подъехала эмка, из которой вылезли хмурые люди, пожелавшие увидеть доктора Граберакактотам. Поправлять их Сидор, на свою голову попавшийся им первым, не стал. Да и зачем? Понятно же было, что не запомнят всё равно. Просто позвал стоящего буквально в тридцати шагах у сортировочной площадки Иохеля:

— Тащ майор, это к вам.

Сразу после этого он счел себя выполнившим свой долг сполна и решил потихонечку отползти в сторону. Вроде как почти получилось, но тут к эмке подключился студебекер, из которого высыпали уже десятка два не менее хмуролицих военнослужащих, одетых в свежую форму, о которой любой каптерщик сказал бы, что на ней ни одна муха еще не была любима своим мужем, и вооруженных новенькими ППШ, из которых, судя по внешнему виду, вряд ли кто стрелял. Но выглядели они сурово и непреклонно. По крайней мере, вырываться за оцепление, тут же организованное ими, не получалось.

Приехавший первым, который, наверное, всем и заправлял, сообщил Гляуберзонасу что-то, тот коротко кивнул и добавил чуть раздраженно. Впрочем, собеседника это удовлетворило. В тот же миг, будто ожидая результатов переговоров, к ним подъехал трофейный «хорьх» изумительного небесного цвета. Сразу стало одновременно холодно и жарко. На таких машинах ездит только очень высокое начальство.

Выбежавшие из машины бережно вынули и поставили на землю, как с недавних пор говорили, советского офицера. Оригинал был не очень похож на свои официальные портреты, и вовсе не по причине отсутствия таланта у художников. Просто человеку было крайне хреново, так что его лицо приобрело землистый оттенок, глаза скрылись за темными мешками, а пересохшие губы утратили обычное, немного брезгливое выражение и теперь являли скорбь и страдания.

Передвигался маршал с посторонней помощью, при этом ноги он ставил так, будто в паху у него была привязана граната, которая может взорваться при неосторожном движении. Руководитель операции дернул Иохеля за рукав и кивнул в сторону смотровой. Тот снова что-то ответил и вопрошавший, глянув на Сидора, показал на него пальцем. Моисеич нехотя согласился, и тогда старший крикнул:

— Ко мне! Бегом!

Он прохромал со всей возможной скоростью и остановился за три шага, как и положено по уставу. Но доложить, что прибыл, не успел, потому как прозвучало новое указание: «За мной!».

В смотровой в итоге оказалось четверо: доктор, больной, санитар и адъютант пациента. Иохель быстро надел свежий халат, помыл руки, натянул с помощью Сидора перчатки и вопросительно глянул на больного.

— Сева, помоги, — страдальчески прокряхтел маршал и целый артиллерийский майор без слов снял с него китель, а потом и штаны. В итоге изумленный Сидор увидел в паху военачальника что-то отечное, переливающееся багровым, синим и еще чем-то явно нездоровым. Впрочем, на Иохеля это никакого впечатления не произвело.

— Давно? Дня три, наверное? — только и спросил он, точно таким равнодушным голосом, каким интересовался, скоро ли обед.

— Да, — крякнул мужик, внезапно оказавшийся на месте военачальника, и чуть не со слезами добавил: — Поссать ведь даже невозможно... Сказали, ты лучший... Поможешь?

Впрочем, придерживающий его адъютант слезы не давил и каким-то странным, но очень выразительным взглядом показал, что ответ на последний вопрос может быть только одним.

— Конечно, помогу, — ответил получивший это сообщение Иохель. Голос прозвучал так бодро и уверенно, что, услышав его, дикторы с радио должны были удавиться от зависти. — Синицын, таз возьми, — уже обычным голосом начал он командовать. — Будь готов предоставить в скором времени.

Артиллерист, державший в руках одежду маршала, только открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гляуберзонас тут же дал ему понять, что в этом помещении власть только что перешла в другие руки:

— А вы, товарищ майор, вон туда отойдите, к двери поближе, и постарайтесь не мешать мне. — он умудрился не добавить своё обычное «Понятно, надеюсь?», но хватило и сказанного. — Смотрите, — объяснил он уже маршалу, — вот здесь я сейчас введу обезболивающее, потом вот тут сделаю раз...

— Быстрее, — с нетерпением прошипел пациент, — потом расскажешь, что да как... Сил нет терпеть...

Дальше было неинтересно. Укол, скальпель, разрез, салфетки, зажим, иглодержатель, и прочее, виденное Сидором сотни раз. Просто раньше эти манипуляции производились с другими частями организма.

— Отек скоро спадет, — спокойно рассказывал маршалу Иохель, — но сейчас мы выведем мочу катетером... Так, смажем вазелиновым маслом... Будет немного неприятно...

— Давай, суй свою трубку! — завопил больной. — Я ж лопну сейчас... Ой, хорошо, тааак, дааа!

Струя ударилась в дно таза, и всё текла и текла, не переставая, так долго, что у Сидора даже немного устали руки и он начал думать, что можно бы поставить посуду и на пол.

— Сева, воды... — прохрипел маршал и с невероятной жадностью опорожнил переданную ему адъютантом флягу. — Еще, — уже более уверенным голосом произнес он, с сожалением опрокидывая опустевший сосуд, жалобно капнувший одиноким крошечным остатком.

Наверное, майор был в курсе, чего не будет хватать начальнику, так что и вторая фляга была передана без промедления.

— Сейчас я извлеку катетер, — ровным и бесстрастным голосом объяснил Иохель, не обращающий внимания на живую иллюстрацию к школьной задачке про бассейн с вечным притоком и оттоком. — Перевязку ежедневно, я напишу с чем. Алкоголь и половые сношения до снятия швов не рекомендую.

— Сева, одежду! — повелел маршал почти обычным, разве что чуть сипловатым голосом. — Запиши доктору, — он на секунду задумался, — «Войну» второй степени. Помощнику — «Заслуги». Помоги штаны застегнуть! Когда же это кончится... Всё, не задерживайся, — и ушел, не прощаясь, всё так же враскоряку, но уже самостоятельно.

***

— Синицын, ты же всё знаешь, — стоя у умывальника, Иохель только что перестал насвистывать какой-то мотивчик и еще раз намылил руки. — За сколько танков дают этот орден?

— Где же это полотенце? — буркнул Сидор, зарывшийся с головой в шкаф. — А? «Отечественную войну» второй степени — за один танк вроде.

— А пошел бы к фельдшеру вовремя, маленькая процедура — и на воле, — сказал доктор. — Как бы от этого пациента не случилось перемен. Ты как относишься к переменам?

— Не очень хорошо, — ответил Сидор. Он как раз обнаружил искомое, причем совсем не там, где оно должно было лежать. — Я тебе говорил, тащ майор, что у меня падучая? — добавил он тихо и неразборчиво, будто в полусне, и сел на кушетку, как-то неловко и нелепо, продолжая сползать по стене, но продолжая сжимать в руках полотенце. — Вот сейчас бу...