Пальцы после операции так же и болели. Может, доктор и не отрезал их? Осмотрелся, и не стал? Заживут теперь? И лицо стягивало в гузку, противно и надоедливо. Мазь, которой его покрывали без всякой меры, запах имела странный и неприятный. Всё получилось не так, как казалось. Конечно, отчикали там подчистую, когда потащили на перевязку, Сидор своими глазами видел, что даже мизинчика там не осталось. А болеть, сказали, перестанет чуть погодя, как свыкнется. Да и мысли такие только спросонку бывают.

Конечно, хорошо, что дошел хоть куда-то. Что живым остался. Надо же было так лопухнуться с этим сапогом! Считал эту пару счастливой. А то, что предыдущему хозяину обувка не помогла никак, не подумал. Будет наука. Но как же болит!

Но что, если доктор правду сказал и война для него кончилась? Что делать? Такой привычный Киев лежал под немцем. Перебираться придется куда-нибудь. Сидор усмехнулся, тут же перестав от боли. Он, если только захочет, может поехать в любое место и жить там с самыми надежными документами. Хотя вот Осипов был хорош до последнего. Правильный паспорт ему выправили сразу, у того, самого первого директора. Смешной мужик был, как же его звали? И в НКВД, куда вызывали довольно часто из-за хозяев и всё пытались оформить стукачом, ничего не говорили. А от предложений сотрудничества удавалось уходить, прикидываясь совсем недалеким сельским мужичком, который только и умеет, что растопить плиту и почистить картошку. Да и на кой ляд им сдался повар? Из такой мелюзги заговор не сотворишь. С торговками на рынке разве диверсии придумывать?

В палату вошла медсестра. Считай, старая знакомая, ведь это она его раздевала-разувала, когда нашли. И не придумаешь такого: кулем валялся в сотне метров от медсанбата и дойти не смог. Кира. Интересное имя. Хорошо, что медикам нашли здание школы, а не оставили в палатках на ветру. Так что теперь в тепле. И соседей немного, всего семеро. Дух тяжелый, но ничего, перебьемся. В больнице не цветами пахнет, а болью и дерьмом. Ну, и карболкой, куда без нее?

Пока медсестра ставила всем градусники, видать, перед обходом, он на нее засмотрелся даже. Вроде и нескладная немного, а вот есть в ней что-то. Тощая, высокая, небось, шваброй дразнили. Из-под косынки выбиваются пряди почти черных волос с завитками на концах. Глаза с каким-то вроде как азиатским разрезом, нос прямой, а губы толстоваты подкачали. О чем хоть он думает?

— Ты, Синицын, челюсть подбери, ишь, засмотрелся, — грубовато оборвала медсестра его мечтания, но тут же добавила шутливо: — Дырку взглядом просверлишь, а у меня халат новый почти, другого не дадут.

— Да я ничего, — смутился Сидор. — Когда еще на красивую девчонку посмотришь. Перед этим, считай, почти год на одни морды небритые смотрел, никакого удовольствия.

Кира вроде как вздохнула. Или показалось. Про красоту тут каждой юбке с утра до вечера рассказывают, только держись. Привыкли, наверное.

Вынув у него термометр, она нахмурила брови и написала что-то на планшетке, что висела в ногах.

— Много, что ли? — спросил Сидор, увидев это. — Сколько натикало?

— Тридцать семь и восемь, — получил он ответ от уже уходящей Киры. И правда, что-то познабливало немного, но он думал, что не топлено. А оно вон чего.

И доктор со странным именем и непроизносимой фамилией Гляуберзонас тоже безо всякой радости смотрел на ногу во время перевязки.

— Ладно, понаблюдаем до завтра, — сказал он куда-то перед собой, где и не сидел никто. — Если что, придется по Пирогову ампутировать, по пятку. Тогда, Сидор Иванович, ходить просто так не получится, только с палочкой. А поначалу и вовсе с костылем. Но это уже в госпитале, здесь держать нечего, еще по шапке дадут за сроки.

— Иохель Моисеевич, а давайте ему укол этого нового лекарства сделаем, — вдруг влезла Кира. — Говорят, все инфекции враз убивает.

— Не знаю даже, нам еще не давали этого твоего чуда, — буркнул доктор. — Или у тебя в кармане припрятано?

— Не в кармане, а у начальника аптеки. Утром привезли. Мне девочки сказали, — ответила Кира.

Сидор только слушал. Выходило, что есть какое-то лекарство, которое спасет ему ногу. Надо всего лишь получить его. И жалко себя стало чуть не до слез. Как он с костылем будет? Как же обещание? Долг?

— Слышь, тащ военврач третьего ранга, — попробовал он сказать настолько проникновенно, насколько был способен, — Иохель Моисеевич, Христом-богом прошу, давай попробуем твое лекарство! Отслужу, вот увидишь!

— Ну, если Христом-богом, тогда да, — насмешливо хмыкнул доктор, — надо попробовать, правда, Кира?

— Извините, — смутился Сидор, запоздало поняв, какую глупость сморозил. — Если что, обидеть не хотел.

Моисеевич засмеялся в голос, даже слезы проступили в уголках глаз.

— Ой, надо же, давно меня так не смешили, — сказал он и захохотал снова. — Надо маме написать, у меня первый раз в жизни попросили прощения за то, что я иудей! Кира, иди в аптеку, скажи, что я просил это их лекарство для лечения Синицына. Требование потом напишем. Инструкцию только не забудь!

***

Снадобье и вправду оказалось волшебным. Никакой температуры больше не случалось, рана зажила как на собаке, и уже через неделю Сидор, прихрамывая, обследовал старую школу, не пропуская ни единой щели. Добровольному помощнику нашли кучу работы, но его это не пугало. В окопах круче приходилось. Но оттуда он и не пытался выбраться. После выздоровления у Сидора пробудилась какая-то нескончаемая жалость к тем, кому тут хуже него пришлось. Так что выносить судна и стирать ломающиеся от засохших крови и гноя бинты он не гребовал. Сам такой лежал, и кто-то ведь делал то же и для него.

С трудом привыкал только к новым фамилии и отчеству. Почему-то ощущать себя Синицыным было трудно, он не мог пока заместить ни Осипова, ни, тем более, того, кем был большую половину своей жизни. Ничего, свыкнется. Не хуже других.

Между выносом уток Сидор совершенно буднично попал на заседание комиссии, на которой его признали ограниченно годным к строевой службе. Ну, не уток, но мешок с бельем он занес в кабинет и аккуратно поставил возле двери. Разулся, показал ногу. Вот и всё. По просьбе руководства его прицепили к медсанбату, санитаром. А что, чем не нестроевая служба?

Доброхоты рассказывали ему, что можно и под чистую уйти, хитрости много не надо. Но он про способы и слушать не стал. Сказал, мол, не моё, и пошел.

Сидор твердо решил, что доктора надо отблагодарить как следует. Пообещал отслужить, так давай, не стесняйся. Сделать это оказалось проще простого. Ординарца военврачу не положено. Вроде как и равен капитану, а однако же... Но выход находился. Был у каждого доктора отдельный санитар. Или, на худой конец, из команды выздоравливающих кто-нибудь. И делалось это ими тяп-ляп, когда получится. Он такого вот залетного аккуратно в сторону отодвинул, да тот и не протестовал. Особых льгот за такое не положено, а забот больше.

Может, с точки зрения доктора случившееся было пустяком — ему, наверное, каждый день приходилось десятками таких принимать, а потом перевязывать, отправлять в госпиталь, бумаги сочинять. А спасенная нога — она вот, под столом, работает. Ходит!

Моисеич сначала показался немного не от мира сего, странноватым. Шутки у него порой были не очень смешными, вспоминал иногда малопонятное, но потом, недели через три, наверное, когда они друг к другу притерлись, Сидор подумал, что хотел бы такого младшего брата — упрямого, добивающегося своего, и до ужаса грамотного. А как же, четыре языка знал! Русский, немецкий, литовский, и этот их, идиш. Читал постоянно, хоть и в ущерб сну. Но не тютя, молодец.

Как-то, убирая вещи доктора, он наткнулся на его семейное фото. Давних времен, сильно до войны. Отец, суровый дядька, на лбу написано, что у такого снега зимой за бесплатно хрен допросишься. Две девчонки, погодки, наверное, типичные еврейские барышни в строгих платьях и неулыбчивые. Сам Иохель, настороженно глядящий в объектив. И мама. Сидор даже перевернул фотографию, будто надеялся на ней еще что-то увидеть, но с обратной стороны была только слегка полинявшая печать фотомастерской.

— А ведь мы знакомы, Иохель Моисеевич, — удивленно пробормотал он, от неожиданного узнавания даже севший на кровать, которую только что тщательно заправлял.

Наверное, эту деятельную дамочку, от которой они с Федосеем тогда так позорно сбежали в поезде, забыть не в состоянии никто из встретивших ее. Вон, сколько лет прошло? А как сейчас перед собой видит несчастного проводника, таскающего туда и назад стаканы с чаем.

***

Дальше пошло всё без событий, день похожий на другой. Только и отличие, что в госпитальный отвал чуть меньше или чуть больше лишних кусков от людей зарывать, да с командой выздоравливающих умерших хоронить.

Медсанбат тихонько двигался вместе с фронтом, определяясь на стоянку в самых разных местах. Где только они ни останавливались: и в школах, и в больницах, и в палатках. Только легко не было ни разу. Стиранные и вываренные бинты шли по три круга, лекарств не хватало, оперировали доктора часто не то что при керосинке, а при свече, которую кто-нибудь держал у операционного поля. И раненые, обожженные, побывавшие в живой могиле после того, как их присыпало. Один за другим, десятками, сотнями, пешком, на подводах, в кузовах полуторок и на задних сиденьях «эмок». С санинструкторами, засыпающими на ходу, в сопровождении своих же товарищей, самотеком. И все как один грязные, потные, в каком-то рванье, иной раз босиком. Кричащие, ругающиеся, угрожающие, размахивающие оружием, тихие, плачущие. И всем хотелось жить. Вернуться к своим. Любыми путями и какой угодно ценой.

И все света белого не видят. Сколько раз приходилось тех же докторов из ложки кормить, чтобы времени не терять — не сосчитать. Как сказали ему в самом начале — если кто-то во время операции начинает заваливаться, то санитарское дело — падающего поймать, чтобы в операционную рану не упал, а то придется промывать, терять время.

Вот такие пироги. Грязь и кровь быстро примелькались, осталась нудная и неблагодарная работа. Но Сидор не роптал. В окопах не легче, не понаслышке знал. Оттуда возможность поспать и даже сходить в сортир виделись несбыточной мечтой. Не говоря уж о горячей еде.

***

Впрочем, окопы оказались совсем недалеко. Будто и не отпускали никуда, так, отвернулись не надолго, а потом вспомнили.

Летом сорок второго, аккурат ровно год и месяц прошли с начала, Где-то в Ростовской области они в очередной раз перебирались с одного места на другое. Хорошо, хоть квартирьеры умудрялись выбирать стоянки недалеко от воды: жара стояла невообразимая, окружая всё колышущимся маревом, настолько густым, что казалось, его можно резать ножом. Рот высушивало до наждака, сколько ни пей воды. Одежда стояла колом от высыхающего пота, льющегося из кожи без устали, а глаза ело жгучей кислотой.

Всё имущество уже погрузили на полуторки и увезли. У одинокой неубранной палатки было свалено оставшееся барахло на один рейс. Ну, и маленький отряд из пятерых выздоравливающих, которых Сидор притормозил для помощи в погрузке, и Моисеич как старший. То, что он за главного, Гляуберзонас не знал до самого конца. Просто один хитрый санитар решил дать ему отоспаться, пока не кончится метушня с переездом.

Но вместо медсанбатовских грузовиков из-за холмика выскочил старенький «форд», доехавший почти до палатки.

— Где все? — закричал выскочивший наружу старший сержант, такой же пропыленный и пропотевший, как и все, кто сюда попадал. Сразу видно: не из штаба, из окопа выдернули.

— Уехали, — спокойно ответил Сидор, поглядывая на флягу с теплой, да нет, почти горячей водой, думая, отпить глоток солоноватой жижи сейчас или чуть потерпеть.

— Куда уехали? У меня комполка раненый! Еле довезли, думали, помрет! Что же делать? — первоначальный запал сразу кончился и приехавший стоял у машины растерянный, не зная, куда теперь деваться.

— Что там? — выскочил из палатки Иохель, натягивая серый в неотстиранных бурых пятнах халат на голое тело. — Раненый? — он заглянул на заднее сиденье и тут же, не поворачивая голову, скомандовал: — Синицын! Срочно смотровую готовь! Носилки сюда! Раздеть, обмыть! Бегом, коровы!

Сидор подавил просящийся наружу ответ, что всё уже упаковано и вывезено, а здесь осталась самая малость, и молча побежал готовить и разворачивать. Тарахтение нового мотора отвлекло его на секунду и он увидел выезжающий из-за того же холмика мотоцикл с коляской, на которой был прикреплен ДП, знакомый до судорог в руках пулемет. Довелось настреляться вдоволь, не приведи Господь. Судя по тому, как мазнул равнодушным взглядом сержант, это было отставшее где-то сопровождение. Через секунду всё лишнее вылетело из головы, не до того.

— Синицын, быстро мыть руки, будешь ассистировать! — не глядя, бросил Моисеич, разглядывая, что там творится у раненого. — Быстро, я сказал! Что ты там телишься?

Через минуту Сидор уже натянул халат, и фартук сверху, и маску на лицо, повязал какую-то косынку вместо колпака, и помыл руки, завершив процедуру натягиванием перчаток.

— Готов, — доложил он. Такого делать не доводилось еще, но видел, со стороны ничего сложного вроде. Стой и выполняй что велят.

***

Что там делал доктор, понять было невозможно. Сам себе командовал, брал инструменты и вставлял нитки в кривую полукруглую иглу. Сидору оставалось только держать крючки ровно и не застилать ненадежный свет. Что-то там не совсем так получалось как надо, потому что доктор то и дело шипел и что-то бормотал на нерусском языке, судя по всему, ругался. Так что когда снаружи закричали «Немцы!», он даже не повернул головы и продолжил делать начатое.

— Немцы! — снова закричал тот же сержант, заглядывая в палатку.

— Пошел вон! — рявкнул Иохель. — Идите, стреляйте, что вам там положено! А мне не мешать!

Сидор даже удивился: такого от обычно спокойного доктора он еще никогда не слышал. А уж, чтобы продолжить операцию, когда сейчас стрелять начнут — такого он и представить не мог.

Буквально через пару минут раздались первые выстрелы. Первые — из пулемета, потом из винтовок. Постреливали сначала вяло, скорее всего, надеясь отпугнуть немцев. А потом все чаще и чаще. Вот замолчала одна винтовка, а потом, оборвав очередь, и пулемет.

— Слышь, Моисеич, дальше без меня, — сказал он, отступая от стола.

— Куда? — рявкнул доктор. — Еще не закончили!

— Там нас сейчас убивать начнут, — спокойно, разве что чуть торопливее обычного, ответил Сидор, стягивая с себя халат и тем самым прекращая участие в медицинской процедуре. — А с нашей стороны стрелять, кажись, почти некому.

Комполка, до сей поры лежащий почти спокойно, лишь время от времени охая, так как местной анестезии для операций на брюшной полости всё же маловато, вдруг спросил заплетающимся от морфия языком:

— А со мной что?

— Дотерпите еще минут десять, так закончим, — успокоил его Иохель.

***

Вовремя вышел. Оборону, если это так можно назвать, держал один мальчишка-водитель, лет двадцати, не больше, с большими серо-зелёными глазами на перепуганном лице. Стрелял он куда-то в степь, даже не пытаясь целиться. Пулеметчик и сержант лежали мертвые, а еще один боец баюкал перебитое правое плечо, заливая кровью из раны выгоревшую траву. А на них перли, скорее всего, из упрямства, штук десять немцев под прикрытием переваливающегося на кочках ханомага. Шли медленно, видать, жара и их доставала. И оставалось до них всего ничего, метров триста, наверное. Скорее всего, это был какой-то отряд, посланный разведать окрестности.

Сидор оттащил от пулемета тело неудачливого предшественника и крикнул пацану, бросая индпакет:

— Вон, товарища перевяжи.

Рядом с ДП лежало два полных, судя по весу, и один пустой магазин. Один диск с легкими , другой — с бронебойными. Ну, и сколько-то в том, что в ходу. Он лег и осмотрелся. Хорошую позицию занял товарищ, лучше и не придумать. Достать стреляющего можно только случайно. Так ведь и не спросишь теперь, как он так подставился.

Первая короткая очередь пристрелочная, чтобы руки вспомнили, как оно. Второй уже прицельно ударил по правому флангу расслабившихся на жаре и не успевших залечь немцев. Двоих вроде положил, попал. Остальные так посыпались. Сменил магазин на бронебой, и от всей души зарядил по бронетранспортеру, который остановился только когда у Сидора кончились патроны в магазине. Пока он менял диск, из ханомага выпрыгнули трое, которые и возглавили организованный отход оставшихся в живых, грамотно прикрываясь корпусом железяки. Раненых вроде не тащили, после пулемета с такого расстояния их не очень-то много остается. Он и не стал больше выцеливать никого: отогнал, и хорошо. Дальше — не его забота.

Помог после пацану дотащить товарища до палатки, где того толком перевязали и зафиксировали перебитую руку. Ну, и довольный тем, что вроде как всё кончилось, сел в тенечке ждать своих.