Роту, наконец-то отвели на отдых и пополнение. Не роту, конечно, а то, что от нее осталось. Меньше половины. Да еще вон, накануне отхода окруженцы прибились, тридцать два человека. Было тридцать пять, но троих побило немецкой миной, в самый последний момент, уже когда снимались с позиций. Обидно, наверное, помирать им было. Двое, может, и не почувствовали ничего — их мгновенно разорвало в клочья, а вот третьему, рыжему татарину Степе, точно было досадно: умирал он минут пять, не меньше, посекло живот, и он тихонечко подвывал всё слабеющим голосом, пока не кончился. Чужие люди, а жалко, ведь вышли уже к своим, через холод и голод, а тут оно, видишь, на пороге прямо...

Случилось всё на глазах у Сидора, шагах в тридцати, наверное. Мина с шипением упала в снег и тут же разорвалась. Осколки пролетели с противным свистом мимо, он даже понять ничего не успел, один только попал и разорвал голенище сапога. Теперь придется искать сапожника, договариваться, чтобы зашил. Можно и самому, конечно, руки растут откуда надо, но специалист сделает лучше. Совсем новые сапоги же, два месяца как снял их с немецкого офицера. Фашисту они всё равно без надобности. Покойники, они вообще мало в чем нужду испытывают.

Смерть окруженцев Сидор постарался поскорее выбросить из головы. Слишком много людей умирали рядом с ним. Не то чтобы привык, но глаза замылило. Покойниками займется похоронная команда, а живым надо жить.

Ну вот, сейчас, пока пополнение прибудет, можно и отдохнуть. Что солдату надо? Поспать, помыться, поесть горячего, и сходить до ветру когда захочешь. Холодно, конечно, так на что человеку руки и голова? Хоть маленькую земляночку, да соорудить. Иной раз и топить по-черному приходится, так не баре, не помрем! Лишь бы не стреляли. Старорежимный «солдат» нравился ему гораздо больше нынешнего «красноармейца», хотя умирали, наверное, одинаково. Старики, заставшие Большую войну, почти все так и говорили, хотя офицерами командиров не называл никто, даже между собой.

А сегодня, так и вовсе праздник: и кухня дымит, и баню подогнали, и вошебойка торчит наготове. Милое дело!

«Эмка» стояла чуть в стороне, возле избы, в которой, наверное, расположился штаб. Грязная машина, потрепанная, на капоте даже не царапина — борозда от осколка, когда-то наспех замазанная зеленой краской, чтобы металл не ржавел, да так до ума и не доведенная.

Из избы вышел писарчук, махнул рукой, мол, остановитесь, подошел не спеша к ротному, лейтенанту Сергееву. Получилось, остатки второй роты третьего батальона, все как один, ждут этого жука, сытого, чистенького, в блестящих хромовых сапогах и небрежно сдвинутой на затылок командирской шапке. Полезный человек, сказать нечего, но всё равно дерьмо тыловое.

Писарь что-то коротко сообщил Сергееву, с ленцой махнул правой ладонью почти у подбородка, вроде как честь отдал, и пошел к штабу, так же неспешно, на ходу доставая из кармана пачку «Казбека».

Сидор сплюнул под ноги. Ишь, устроился, гаденыш! Не папиросам завидовал, конечно. Сам он не курил, но табачок не менял на сахар, как другие, а раздавал нужным людям. Вот сейчас к сапожнику пойдешь — горсточку отсыпать надо. Каптерщику — тоже. У того, понятное дело, табачку и без солдатского подношения хватает, но тут ведь главное не подарок, а уважение.

Весь мыслями уже в бане, Сидор поначалу и не обратил внимание, как на крыльцо вышел еще один человек. Краем глаза только отметил, что писарь так и не достал папиросу, а наоборот, захлопнул пачку, спрятал в карман и сменил неторопливое движение на угодливый, на полусогнутых, бег. Сильно разогнаться не успел, там и идти было-то шагов десять, не больше, но прогиб обозначил.

А на крыльце стоял чекист. Без шапки почему-то, что позволяло рассмотреть жидкие светло-русые волосы, свисающие со лба сосульками, будто их обладатель не мыл голову уже очень давно. Даже со своего места в строю Сидор видел, что нос у энкаведешника сильно свернут набок. Шинель он накинул на плечи и спереди выпирало немалое брюшко, странное при худощавой фигуре. Хорошая шинель, генеральского сукна, наверное. У портного, небось, шита. На рукаве красный овал с белым кругом и золотым серпом и молотом, в краповых петлицах — три шпалы. Капитан. Высокого полета птица. Что это он здесь забыл? Лицо вроде знакомое, видел где-то. Тут чекист мазнул взглядом по неровному строю второй роты с чуть отдельно стоящими окруженцами, и Сидор сразу его признал. По улыбочке, мелькнувшей да пропавшей. Сразу встали на место и волосы мышиной масти, и бесцветные водянистые глаза. Вот только тогда у него усы были и нос поровнее.

Словно боясь встретиться взглядом (а мелькнула кошка, царапнуло по душе), Сидор начал изучать носки своих сапог, будто сквозь покрывшую их грязь пытался увидеть, не пробило ли их где-то кроме как на голенище. А еще — скрыть радость от встречи. Вот он, пропавший в небытие Саша Андреев, совсем рядом и, что самое главное, почти без охраны.

Наконец, рота пошла в баню, окруженцы остались у избы. Сидор кое-как помылся, будто кто подгонял, похлебал кулеш, не чувствуя вкуса, и сел на нары, густо наставленные в казарме, переделанной из старого амбара. Он даже не пошел искать сапожника, сапоги, кое-как вымытые, так и стояли на утоптанном земляном полу.

Ребята раздобыли где-то самогон и звали угоститься, но он только молча мотнул головой и остался сидеть, уставившись во что-то под ногами. Сейчас, стемнеет немного, и всё случится. Скрипнула дверь, но дневальный промолчал. Может, зашел кто незначимый, или отошел куда-то. От двери спросили:

— Осипов есть? — голос молодой, мальчишка совсем.

— Я Осипов, — ответил Сидор, чуть повернув голову.

— Пойдем со мной, вызывают, — сказал солдатик, смутно видный в колеблющемся огне коптилки.

Сидор оделся, вышел за ним на улицу. Но тот повел его не к штабу, а к домику, отдельно стоящему чуть поодаль. У двери посыльный буркнул, упиваясь собственной значимостью: «Ждите», и шагнул внутрь. Оттуда донесся его голос, докладывающий товарищу капитану госбезопасности, что красноармеец Осипов доставлен пред ясные чекистские очи. Энкаведешник буркнул что-то невнятно и посыльный почти выбежал на улицу, махнув Сидору рукой, дескать, заходи.

Руки аж ходуном ходили от возбуждения. Мыслимо ли, десять лет с лишним терпеть, не зная даже, будет ли толк с того выжидания? И все отговорки из книжек про то, что надо только сидеть на месте, и ты рано или поздно увидишь труп врага, не помогали. И эта жажда, не притупившаяся даже самую малость — никуда не делась. Получается, Андреев его тоже узнал? И ничего, не придется искать, как добраться.

Сидор вошел, прикрыл за собой дверь, снял бушлат и, свернув, бросил его на лавку у стены. Рядом положил шапку. Не дожидаясь приглашения, сел к столу на крепкий армейский табурет, чуть пододвинув его. У чекиста, вестимо дело, не коптилка стояла, а керосиновая лампа, даже с целым стеклом. Расстарались штабные, чтобы угодить.

— Так вот где ты спрятался, — сказал капитан, ничуть не удивленный хамоватым поведением прибывшего. — Красноармейцем, на передовой. Хитро! Не увидел бы сегодня, ни за что бы не подумал. Не боишься, что убьют?

— Да и ты в форме на себя прежнего не очень похож. Брюхо вон какое отожрал...- Сидор презрительно смерил взглядом сидячего и спокойно продолжил: — А чего мне смерти бояться? — спросил Сидор. — Помру так и помру, сильно жалеть теперь не о чем.

— Но ведь и не спешишь? — заметил энкаведешник, откинувшись на спинку стула и выпятив вперед то самое брюхо. — Ты ведь и мне кровную месть объявил, да?

— Что, боялся? — насмешливо бросил Сидор. — Ночами не спал, в окно смотрел? Револьвер под подушкой прятал?

— Хамить только не надо, красноармеец Осипов, — жестко прервал чекист. Голос у него был слегка напряженный, видать разговор пошел куда-то не по намеченному пути.

— А то что? — с вызовом спросил Сидор, посмотрев своему собеседнику в лицо. — Ты лучше подумай, капитан Саша, что тебе может хорошего от нашей встречи быть?

— А что думать? — ответил Андреев, видать, обдумав для себя всё. — Шлепну тебя, и все дела.

— И что, Амаяк Захарович спасибо тебе скажет? — усмехнулся Сидор, чуть подвигаясь к столу. — Медальку, может, даст? Или по старой памяти исполнит безболезненно? — вкрадчиво сказал Сидор. — Я же говорю, про себя подумай. Я кровником только Кобулова объявлял. А то что ты повариху грохнул, то мне без разницы.

Врать получалось легко и непринужденно. Брехня текла сама по себе, мимо главного желания: подобраться поближе, чтобы никакой ошибки не случилось. Решить всё одним ударом.

— И что же хорошего ты мне можешь предложить? — чекист на секунду замолчал, пригладил сальные волосы. Заметил брезгливый взгляд собеседника, криво улыбнулся. — А ты всё такой же чистоплюй, я смотрю. Окурочки собираешь, да?

— Два килограмма золота, — долго не думая, ответил Сидор. — И ты про меня забываешь.

— Да я тебе сейчас яйца в двери защемлю и всё получу просто так, — ехидно улыбаясь, пригрозил капитан. — Про такое не думал? — он достал папиросу из пачки («Герцеговина Флор, — отметил про себя Сидор, — и тут форсит, не может без показухи»).

— Дурак ты, Саша, — Сидор, несмотря на угрозы, сидел спокойно, будто знал, что всё происходящее — вроде спектакля, где каждый должен сыграть свою роль. — Ты уверен, что я тебе с раздавленными яйцами правду скажу? Или всю правду? Сдам мелочёвку, сдохну спокойно, а ты останешься ни с чем. И будет ли рад Кобулов, что ты так сделал?

— Ладно... Считай, договорились, — немного подумав, ответил чекист и, затянувшись, положил папиросу на край блюдца, стоявшего на краю стола. — Рассказывай, красноармеец Осипов, — добавил он, продолжая что-то свое соображать, даже глаза закатил.

— Ты мне дай листочек и чем писать, я нарисую, где спрятано, — равнодушно предложил Сидор. — Только не надейся меня обмануть. Я тебе сейчас отдам половину. Меньше даже. А как война кончится, получишь и вторую. Ты же теперь точно знаешь, где я есть, никуда от тебя не денусь.

Капитан молча полез под стол, вытащил из стоявшего у стены портфеля бумагу, положил на стол. Карандаш лежал у него в кармане и, вытащив его, чекист проверил, не сломался ли грифель. Только после этого он пододвинул письменные принадлежности к своему противнику. А руки подрагивают, не спокоен Саша, — приметил Сидор удовлетворенно. Александр Авдеевич, первого года, уроженец города Верный. Пропажа.

Сидор тоже посмотрел на карандаш, удовлетворенно хмыкнул, поправил бумагу, чтобы легла поудобнее, и начал рисовать. Похоже, жадность взяла верх, и Андреев еще не начал думать об остальном. Надо спешить, пока золото глаза застит. А у самого пальцы тоже неспокойны.

— Смотри, это в Чардали дорога, — он провел посередине листа две параллельных линии. — Которая от железной дороги идет. Вот тут дом князя стоит, видишь?

— Да ты всё рисуй, потом покажешь, — сказал чекист, — нечего мне по чайной ложке цедить.

Сидор склонился над листочком, будто тщательно вырисовывал детали схемы, а Андреев взял папиросу, затянулся и, откинувшись назад, выпустил кольцо дыма. Прищурившись, он сложил губы трубочкой, собираясь выпустить следующее колечко, и тут Сидор понял — пора, тянуть больше нечего. Он вскочил, выхватывая вытащенный из-за голенища нож, и, потянувшись вперед, чиркнул по горлу Андрееву самым кончиком. Будто покойный Трифон сам вел его рукой. Где-то сзади грохнула табуретка. Стол с грохотом подвинулся и прижал пытавшегося встать чекиста к стене.

— Хорошо вышло, Саша, — улыбаясь, сказал Сидор, наблюдая, как из-под прижатых к шее ладоней чекиста фонтанчиком бьет алая кровь. — Вот сколько учился, а не каждый раз получалось, чтобы вот так, чуточку надрезать и в крови не извозиться. Видать, сегодня господь мне подсобил. Да ты отпусти руки, всё равно сдохнешь, — он скомкал листок, на котором рисовал перед этим и сунул его в карман. — Ну, ждать не буду, некогда мне. Один, значит, Амаяк остался. Ты там, у чертей, жди, Андреев, я обязательно его пришлю, на одной сковородке жариться будете. Да и Кокоеву не скучно будет, со старым дружком на пару.

«Видать, от волнения говорливость напала, — подумал Сидор. — Что я перед этим чувырлом распинаюсь? А ведь получилось! Надо же, как по писаному прошло!»

Он взял лежащий на лавке бушлат, надел его, не застегивая, нахлобучил на голову шапку, и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Никого у домика не было, видать чекист испускал какой-то запах, отпугивающий нормальных людей. У крыльца остановился и облегченно выдохнул. Посмотрел на руки и, наклонившись, зачерпнул из сугроба ноздреватый мартовский снег, чтобы вытереть попавшую на кисти кровь. Когда Сидор одевался, то испачкал и рукава бушлата, но не обратил внимания на такую мелочь.

Не спеша он побрел к казарме. Ребята, приглашавшие его дернуть самогона, так же обсуждали что-то в углу, только сейчас голоса их были чуточку громче и раскованнее. Кто-то засмеялся.

— Что вызывали, Осипов? — крикнул из угла кто-то из компании.

— Да ерунда, про окруженцев спрашивали, — отмахнулся Сидор и полез в свой заплечный мешок.

Сослуживцы были заняты и никто не пошутил привычно про Сидора, который что-то ищет в «сидоре». Он достал завернутый в тряпочку трофейный «парабеллум» и лежавшую там же красноармейскую книжку. Не глядя, засунул всё в карман бушлата. В другой карман положил свернутые в трубочку деньги. Оглянулся: никто не смотрит, да и ничего почти и не видно в полутьме. Переодел гимнастерку, натянув вновь грязную и пропотевшую. Задвинул мешок под нары и вышел на улицу.

Уходить надо было на север. Там, километрах в двадцати, не дальше, стояли войска даже не соседней дивизии — фронт был другой. Кому нужен отдельный окруженец? Помаринуют на фильтрационном пункте и отпустят, воевать некому, так что красноармеец может ограничиться и одной беседой с особистом, короткой и не очень утомительной. А там — в окоп и стреляй во врага, Сидор, пока патроны не кончатся. Или враги.

Погони он не боялся. Убитый капитан госбезопасности, конечно, штука неприятная, но пока его найдут, пока выяснят, что беседовал он с красноармейцем Осиповым — пройдет не один час. А как узнают, что Сидор куда-то пропал — так и вовсе утро наступит. А следы запутывать он умел, даже на хорошем зимнем снегу у преследователей не было бы шанса, а уж на неверном мартовском, который пестрел проталинами — и подавно. Спишут, да и забудут.

Настроение было хорошее. Да и с чего ему быть плохим — список врагов он сегодня почти закрыл. Этот дурень расслабился, почувствовал себя царем-императором, небось, уже прикидывал, куда такую уйму золота девать будет. Остался один, самый главный, но это ничего, добрался до этих, не уйдет и последний.

Сидор остановился и вырвал из бушлата внутренний карман, на котором хлоркой был написан номер части и буквы «С.О.» — Сидор Осипов, значит. Лучше бушлатик еще в грязи вывалять, для окруженца, блудившего по округе — в самый раз. Хорошо, побриться не успел, трехдневная щетина тоже в дело пойдет. Всякие мелочи вроде номера части, фамилии командиров, легших в землю, и занимаемых позиций он уже знал, было кому рассказать. Так что фильтрация не страшна.

Небо затянуло тучами, которые скрыли убывающую луну, поднялся ветер. Противный, прямо в лицо, с мелкой ледяной крошкой. С одной стороны хорошо — заметет любые следы, особо путать не надо, а с другой — куда идти, если вокруг темно и ни хрена не видно. Это в лесу можно было бы соорудить шалашик и переждать непогоду, а тут, в чистом поле, надо только идти, надеясь попасть в нужное место.

Как назло, в правом сапоге начала чувствоваться сырость. Видать, осколками порвало не только голенище, где-то приключилась небольшая дырочка, через которую теперь лезла влага.

Наверное, сегодняшнее везение кончилось на Андрееве, потому что брел Сидор по полю уже пятый час, а следов людей не было видно. А ведь здесь везде войска, дороги, линия фронта совсем рядом! Не может быть такого, чтобы за столько времени никого не увидеть, даже вдали! Получается, что могло. И проклятая метель не стихала.

Пальцев на правой ноге он уже не чувствовал. Да и всё остальное тоже задубело. Хорошо, что сразу замотал лицо полотенцем, а то и нос с губами и щеками отвалились бы. Несколько раз Сидор спотыкался и падал, но каждый раз поднимался и упрямо брел вперед. Направление им давно было потеряно, но он шел, понимая, что, оставаясь на месте, он тут же замерзнет. Ну, и морда Кобулова, холеная и противная в своем брезгливом сытом довольстве, не давала сдаваться. Надо же добраться и до этого упыря!

В очередной раз споткнувшись, он упал и ударился обо что-то виском. Сил подниматься больше не было. Последним всплеском сознания он уловил звуки мотора.

***

Очнулся Сидор в тепле. Ужасно болели пальцы и лицо, просто нестерпимо. Он хотел позвать кого-нибудь, чтобы помогли, но смог издать только слабый стон.

— Глянь, Кирочка, очнулся, — услышал он женский голос. — Зови доктора, уже сколько лежит без осмотра. Нас же потом и виноватыми сделают.

— Товарищ военврач! — рядом с ним крикнула куда-то вдаль другая женщина, судя по голосу, моложе первой.

— Иду, что, подождать не можете? — донесся откуда-то мужской голос с густым прибалтийским акцентом. «Чухонец», — подумал Сидор, как будто имело значение, какой там нации доктор будет его обследовать.

Очень скоро послышались шаги и тот же мужчина, стоя рядом с ним, недовольно спросил:

— Ну и зачем так кричали?

— Вот, Иохель Моисеевич, санитары подобрали, окруженец, наверное. Синицын Сидор Иванович, девяносто второго года, номер части непонятный, кровью залито. Обморожение пальцев правой стопы второй-третьей степени, мягких тканей лица первой-второй, обе кисти тоже первой-второй.

Сидор наконец открыл глаза. Увидел только спину с завязанным сзади белым халатом.

— Как доктора звать, ума хватило, а стопу толком помыть некому было? — проворчал он. — Ну пальцы тут однозначно ампутировать, — сказал он, не оборачиваясь. — Выше пока не будем. Так что, Сидор Иванович, война для тебя, наверное, кончилась. Что стоим? В операционную больного готовим и везем, не спим!