В Москве вроде и не изменилось ничего. Всё те же люди куда-то бежали и, отчаянно бранясь, пытались влезть в переполненный трамвай и не обращали внимания на окружающих. Лишь милиционер проявил к нему интерес, шагнув наперерез, но тут же отвлекся на кого-то и Сидор прошел мимо его спины в белой гимнастерке, лениво покачивая саквояжем.

Куда идти — он знал. Адреса эти, наверное, отпечатались где-то внутри его головы. А с недавних пор — и номер телефона. Блокнотику, в который он вписывал всякую ерунду, доверия не было. Впрочем, как и самого блокнотика, сожженного сразу после того, как... Записная книжечка канула в пропасть прошлой жизни. Сидор только подумал, что такие мысли больше подошли бы тому Володе, который работал поэтом. Да вот беда: в газетах с год назад написали, что знакомец покончил с собой. На фотографиях он не был похож на себя, встреченного в поезде. С ними ехал живой, а на картинки попал барином, подозрительно смотрящим на всех, каким-то ненастоящим вроде.

Извозчиков, таких привычных, становилось всё меньше. Вот и сейчас на привокзальной площади не было ни одного. Стояла быстро увеличивающаяся очередь на таксомотор. Ждать не хотелось, хотя и спешить вроде было некуда. К счастью, тут же рядом бегал мальчишка с вороватыми наглыми глазами, который за рубль усадил Сидора без ожидания, просто оттолкнув открывающего заднюю дверцу мужчину. На попытавшегося возмутиться пассажира тут же налетели еще трое таких же шакалят, попытавшихся отобрать у того портфель.

Внутри воняло бензином, еще какой-то дрянью и жженой резиной, а рядом с собой он обнаружил скомканную женскую шляпку. «Зато не дует», — подумал Сидор и сказал адрес. Привычно неточный, парой кварталов дальше. И снова вспомнился Федосей, втолковывавший ему в самом начале, что все извозчики могут работать на кого угодно, в том числе и на врага. Так что при них лучше ничего важного не говорить и точный адрес не называть.

Вот и лестница та же, никак не изменилась. Миру было плевать на мелкие потери. Открыл будто приклеенный к двери Боря и посмотрел удивленно. Первый раз Сидор видел у него проявление чувств, до этого юноша вполне успешно повторял манеру своего начальника вести себя, будто его ничего не касается.

— Здравствуй, — поздоровался Сидор. — Не ждал, что ли? Исаак Гершелевич на месте?

— Нет, — смутился привратник, и посторонился, впуская гостя. — Но я сейчас позвоню и он приедет. Проходите в столовую, я чайник поставлю.

Закрывая дверь, Боря выглянул на лестницу.

— Один я, — сказал ему Сидор. — Нет со мной никого, — и двинулся хоженым неоднократно путем: прямо, поворот направо, третья дверь по левой стороне. Дальше, через дверь, был еще поворот, в этот раз налево, но там он никогда не был и даже не пытался догадаться, что скрыто в той части квартиры.

Из вежливости он выпил две чашки чая, отметив про себя ухудшившееся качество напитка. Но что поделаешь, по-барски английский теперь не заваришь.

Наконец, входная дверь хлопнула и по коридору прошел старик, слегка шаркая по полу левой ногой. Еще через минуту Боря пригласил его в кабинет.

Исаак Гершелевич сидел за своим столом как памятник. Перед ним по обыкновению не было ничего, что могло бы помешать переговорам. Пустое пространство матовой полировки, не испорченное пылью или отпечатками пальцев, в котором темно-коричневыми призраками отражались сидящие.

— Прими мои соболезнования, — ровным спокойным голосом промолвил еврей. — Потеря такого клиента — утрата и для нас тоже.

Сидор кивнул, подтверждая услышанное. В этом кабинете места страстям не было, так что он оценил сказанное. По стоимости примерно как часовые рыдания простого человека. Они немного помолчали, будто давая словам уложиться в какие-нибудь специальные коробочки внутри головы. К удивлению гостя, хозяин продолжил. На него это совсем не было похоже.

— Я бы не стал так громко заявлять, что собираюсь делать. Да и старый я уже, чтобы бегать по горам за обидчиками, — показалось, что собеседник попытался улыбнуться.

— Это мое дело, — буркнул Сидор.

— Я уважаю твое решение, — произнес Исаак Гершелевич. — И это действительно только твое дело. От себя добавлю, что твой... противник отнесся к угрозе со всей серьезностью. Тебя уже искали. Приходили... и к нам тоже, — голос старика с непривычки долго разговаривать сделался немного сиплым и Сидор впервые подумал, что тот, может, болен насквозь, от этого и молчаливость, и выражение лица.

— И?.. — ему не терпелось узнать продолжение.

— Мы своих клиентов не сдаем. Никому, — взгляд хозяина сделался жестким, будто он смотрел через прицел, собираясь подстрелить какое-нибудь надоевшее своими выходками животное. — Это все знают и платят нам, в том числе и за такую услугу.

— Очень хорошо, — удовлетворенно кивнул Сидор. — Об этом я и хотел поговорить. Хочу стать вашим клиентом.

— Двадцать процентов, ты знаешь? — не мигнув глазом, спросил еврей.

— Согласен, — ни секунды не думая, ответил он. — Деньги примете сейчас?

— Конечно, — удивился старик. — Зачем я тогда здесь? Есть доверенные лица, которые смогут пользоваться этим?

— Нет таких, — криво улыбнулся Сидор.

Золото считали и взвешивали не один раз, но он терпеливо ждал. Собрав всё в свой чемоданчик, Исаак Гершелевич вручил его неизвестно откуда взявшемуся рыжеусому здоровяку и ушел, не сказав более ни слова.

— Надо будет что: документы, жилье, всё сделаем, — сказал Боря на прощание. — Начальник велел, любая помощь от нас.

Когда он успел получить такие инструкции, если только оба не могли общаться мысленно, Сидор не знал. Может, подал какой незаметный знак? Зная нелюбовь старика к произнесению слов, такой способ был вполне возможен.

— Слушай, раньше не мое дело было, — Сидор понимал, что поздновато задает вопрос, но уж лучше так, — но кто это «нас»?

— Бухарских евреев, — с гордостью за свое племя ответил Боря.

— Так ваших же... того..., — удивился он, вспомнив новости двух- или даже трехлетней давности.

— Ай, мало ли что в газетах напишут, — презрительно махнул рукой парень. — Так что не переживай.

***

Брянский вокзал Сидор почему-то не любил. Скорее всего, из-за дебаркадера, который с одной стороны казался огромных размеров клеткой, а с другой — не давал глазу за что-то зацепиться. Из-за этого он старался приходить прямо к отправлению поезда, чтобы спешка не пускала в глаза мелькающие бесчисленные арки, вызывавшие у него легкое головокружение. Была даже мысль расспросить как-нибудь у знающих людей, не может ли такая обстановка привести к припадку, да только где их найдешь?

Своей мечте он не изменял и поехал по-барски, первым классом, или, как их теперь называли, мягкие. Преследователей он не боялся. Слишком мало времени прошло, чтобы зашевелилась огромная машина. К евреям приходили только потому, что знали, зачем Сидор ездил. Даже без обещаний старика было понятно, что тайны они хранить умеют и тех, кто приносит им деньги, берегут изо всех сил. А он одним махом стал очень крупным клиентом, хранители с него только комиссией получили больше двух килограмм золота. И вопросов, может ли он владеть этим, не задавали. Раз принял на себя месть, значит, не чужой.

В купе он ехал один. Некому было улыбаться и кланяться, прикидываясь вежливым попутчиком. Можно просто сидеть и смотреть в окно, наблюдая за мелькающими кусками чужого существования, сливаясь с ними и ощущая себя застрявшим в навечно остановившемся намокшем от дождя вторнике.

Внезапно он почувствовал, что стал старше. Как щелкнуло что-то — и вот из почти молодого превратился в почти старого. Хотелось заплакать и вылить слезами печаль, но вспомнился Григорий, поглаживающий незрелый кривоватый гранат на ветке и говорящий: «Не убивайся, делай что должен, это лучше разорванной на груди рубахи». И всё прошло. Кривые мокрые заборы из сказочных охранителей времени стали сами собой.

Стукнул в дверь проводник и, извиняясь за беспокойство, спросил из-за хлипкой преграды, не желает ли пассажир чаю.

***

— Благослови, владыко, — Сидор сложил руки крестом, как и положено, и поклонился, но не в пояс, не дотянул.

Поцеловал, поймав в сложенные ладони, сухую кисть со старческими пятнами и, услышав тихий шёпот «За мной иди», пошел за схиархиепископом Антонием по лабиринтам Киево-Печерской лавры.

Ждать владыку пришлось долго: оказалось, что он поехал куда-то в дальний приход, один из немногих оставшихся, а когда приедет, неведомо. Может, кто и знал больше, но говорить Сидору никто не стал. Сильно прореженные советской властью монахи, за каждым из которых тянулся срок похлеще, чем у матерого бандита, на всех любопытствующих незнакомцев смотрели как на участников татарского нашествия.

В прошлые разы, когда родственника, который сначала был Димитрием, а потом стал Антонием (если не считать того, что родился он и вовсе Давидом) не было на месте, он, недолго думая, оставлял у кого-нибудь гостинцы и ехал дальше. А теперь стал ждать. Поселившись у богомольной старушки в пропахшей ладаном конуре. в полуподвале. на Андреевском спуске и ходил в Лавру как на работу, каждый раз получая один и тот же заученный ответ — когда будет, не знаем.

Раза три у него проверяли документы, но крестьянин Осипов оборонял его крепко, не вызывая никаких нареканий. А богомольная старушка, получив с него плату за жилье, и вовсе потеряла интерес.

Архиепископ завел Сидора в какую-то маленькую комнатку, почти чулан, если бы не окно, через которое врывались такие яркие лучи света, что старческий пушок Абашидзе казался нимбом из светящихся серебристых ниточек.

— Рассказывай, — он повернулся к Сидору левой стороной, чтобы лучше видеть. Правый глаз ослеп после того, как владыка перенес удар лет десять назад. Ходил он уже почти не прихрамывая, хотя можно было заметить, как он подволакивает ногу.

— А что говорить, твои, наверное, написали всё, — нехотя ответил Сидор.

— Ты с самого начала всё видел, — не согласился Антоний. Вроде и не повышал голос, а властно спросил, мол, не рассуждай тут, а делай что велено.

Сидор и рассказал. Даже про то, кто где стоял и что делали убийцы. Владыка сидел без движения, только веки шевелились, когда он моргал, да большой палец на правой кисти выписывал в воздухе маленькие восьмерки.

— Тебе спрятаться надо, — Абашидзе не спросил, а сказал утвердительно, даже не советуя, а приказывая.

— Так я за тем и приехал, — признался Сидор, теребя руками козырек картуза. — Скажешь «нет», в другое место поеду.

— Не на год даже, лучше года на три-четыре, поработать где-нибудь, — будто и не услышав его, продолжал архиепископ.

— Как Иаков, что ли? — не удержался Сидор.

— Тоже мне, нашелся патриарх, — почти улыбнулся Антоний. — И дочерей на выданье у меня нет, — он задумался, будто пытался вспомнить, о чем только что говорил. — За это время всё успокоится, подумают, что ты пропал где-то, — продолжил архиепископ. — Родни нет у тебя?

— Сирота я, — ответил Сидор. — Никого нет.

— Значит, им и вовсе не найти тебя, если сидеть тихо. Ты что умеешь?

— Поваром могу быть. Дом вести смогу, но лучше без сада, в земле копаться — не мое это. Вот такие у меня таланты, — виновато развел он руками. — Других нет.

— Но ты же у Григория не этим занимался? — спросил Абашидзе.

— Что, есть нужда в переправке больших сумм денег? — Сидор даже подался вперед немного, и сам почувствовал непонятно почему нарастающий гнев. — Меня об этом попросил мой товарищ, и я его уважил. Стыдного в этом не вижу ничего. Всё, извини, — он перевел дыхание и уставился на дрожащие руки. — Сам не знаю, что на меня нашло...

— А ты понимаешь, что это теперь с тобой навсегда? — тихо спросил Антоний. — И когда убийца умрет, легче всё равно не станет?

— Легче, может, и не станет, — спокойно глядя в единственный зрячий глаз собеседника, ответил Сидор. — Но поверь: мне гораздо тяжелее от того, что он еще жив.

— Нахватался ты там, на юге, — проворчал архиепископ, впрочем, вовсе не показывая недовольства. — Научился красивости говорить. Завтра приходи, только не сюда... Знаешь Козловскую улицу, здесь недалеко?

— Знаю, квартиру твою видел, — ответил Сидор. — Туда подойти?

— Много ты чего знаешь, — так же ворчливо заметил Антоний. — Там ГПУ на каждом углу своих людей понаставило. Нечего тебе у меня дома делать. Через два дома, красный фасад, восьмая квартира. Спросишь Каминского, Андрея. Дальше с ним, у меня опасно.

***

Каминский оказался ничем не примечательным блондином с лохматой бородой, полноватым, на пол головы ниже Сидора. Всех слов между ними было сказано с десяток, наверное. В основном «иди за мной, не отставай». Через три часа Сидор Осипов был принят на работу поваром у какого-то Тимофея Тарасовича, руководившего трестом с длинным непроизносимым названием. Жена ответственного работника тихо умирала от скуки дома, но применять единственное лекарство от безделья не хотела, считая это недостойным своего положения. В отличие от повара, плотно занявшего кухню и не терпевшего никаких поползновений на свою территорию, протиравшие пыль в остальных четырех комнатах девицы на месте не задерживались. Причиной тому были, с одной стороны, так и не определившиеся требования хозяйки по уборке, а с другой — стремление хозяина овладеть всеми попавшими в поле зрения женщинами, невзирая на возраст и внешность. Так что Сидор, устав их запоминать, про себя называл Олесями, по имени первой, которую здесь застал.

Требования к еде как раз оказались самыми простыми. Никаких изысков: борщ, котлеты, картошка, изредка вареники. Лишь бы было сытным и свежим. Какие-то приправы или другие способы улучшить вкус оставались незамеченными. Но гости Тимофея Тарасовича повара ценили, и в блокнотике у него скопилось штук пять адресов, где его хотели бы принять на работу.

Вести о Кобулове приходили. Всё-таки чекист не был клиентом бухарских евреев. Так что ничего не мешало им взять заказ и раз в месяц присылать на киевский почтамт, до востребования, сведения о том, где Амаяк Захарович есть и что вокруг него творится. По всему выходило, что просто так к нему не подойдешь, потому что даже в сортир тот ходит с охраной. Второй из оставшихся в живых, Александр Андреев, из виду пропал и пока найти его не получалось.

В тридцать третьем Тимофея Тарасовича арестовали за растрату и Сидор перешел в другую семью. А потом в третью. И в четвертую. В тридцать седьмом он даже дал себе время отдохнуть: аресты начальников поперли с необычайной скоростью, и про поваров с домработницами на время забыли, не до того было. А потом всё улеглось, устаканилось, и он вновь приступил к приготовлению простых и незамысловатых блюд — выжившие и возникшие на месте старых хозяева жизни всё еще предпочитали борщ и пампушки, никакой иностранщины.

В тридцать восьмом Сидор пережил истинное потрясение, увидев воочию, как Кобулов чуть не под руку с Никитой Хрущевым, которого он кормил десятки раз, садится в машину у наркомата внутренних дел. О переезде врага в Киев ему сообщили, но вот так — увидеть почти рядом, в паре десятков шагов...

Бросаться с голыми руками Сидор не стал: количество охраны возле этих двоих было таким, что надежду на успех давал только снаряд из пушки, или, на крайний случай, пулемет. Ни того, ни другого под рукой, к сожалению, не оказалось.

Призрачная надежда, что Кобулов придет в гости к его теперешнему работодателю, так и осталась маревом: через несколько месяцев чекист отбыл в Берлин, по нынешним временам недосягаемый.

Антония за все это время он видел трижды. Советская власть старика из своих цепких рук не отпускала и тот просто запретил Сидору приближаться к нему после того, как вышел на свободу. Очередной арест кончился условным сроком, почти домашним арестом. Богомольные старушки поговаривали, что своего учителя не дает в обиду сам Сталин, но так ли это было на самом деле, никто не знал.

***

Может, он так и пребывал бы в своем выжидающем полусне, но всё повернулось враз. Как-то под утро, ворочаясь от не отпускавшей даже ночью июньской жары, Сидор окончательно проснулся от близкого грохота, после которого с противным скрежетом лопнуло оконное стекло. Натянув штаны и выбежав на улицу, он увидел, что соседний дом укоротился на один подъезд, вместо которого теперь высилась груда дымящихся развалин.