У судебно-медицинского бюро Сидор появился почти на закате, как и договорились. Вроде и пораньше хотел, а получилось, что последним пришел. Потому как отец Николай уже сидел на приступочке и смотрел на окружающее своими грустными глазами.

Венедикт молча вышел из своей конуры, недовольно зыркнув, забрал узелок с одеждой для Трифона и скрылся в морге, хлопнув дверью и разогнав по двору новую тошнотворную волну. Священник даже не сдвинулся с места, уставившись куда-то вдаль и зажимая растоптанными сандалиями старенький черный портфель, похожий на простой ученический.

Сторож явился через пару минут и позвал:

— Пойдем, поможешь вынести.

Сидор вдохнул на пороге и, задерживая дыхание настолько возможно, пошел знакомым путем. Трифон лежал уже одетый, готовый к своей последней поездке. Рубаха, топорщившаяся заломами, оказалась великоватой в вороте, съехавшем вправо. То ли размер не совпадал, то ли покойный усох еще больше.

— Хватай носилки за ноги, — буркнул Венедикт. — Да не так, дурило, спиной к мертвецу, ты ж вперед пойдешь!

Сидор взялся за вытертые до металла ручки носилок, по команде приподнял свой край и они понесли тело на улицу под равномерное хэканье старика. Скорее всего, помня о еще не перешедших в его карман деньгах, сторож на судьбу не жаловался. Поставили носилки на арбу, Венедикт с неожиданной прыткостью взобрался наверх и подвинул их ближе к середине.

— А гроб? — требовательно спросил Сидор, оглядываясь по сторонам в поисках главного после покойника участника похорон.

— На месте уже всё, — усмехнулся сторож, спрыгнув на землю и отряхивая руки. — Венедикт Аполлинарьевич тут целый день как белка в колесе. Хватайся, не стой!

Так они и пошли: арба с тянущими ее двумя мужчинами и широко шагающий сзади священник, подобравший рясу повыше, чтобы не запылилась, с зловеще выглядевшим в лучах заходящего солнца черным ученическим портфелем. Благое дело, до могилы оказалось рукой подать — каких-то сотни четыре шагов, вряд ли больше. Гроб, простой, бедняцкий, из сучковатых некрашеных досок, стоял рядом с холмиком глины, таким свежим, что чуть напитанный влагой грунт не успел еще просохнуть, разве что на верхушке белел высохший пятачок. Два сиротливых холмика веревок грязными змеями сплелись возле крышки. Сидор заглянул в яму. Чуть меньше обычной глубины, но не сильно, так что заподозрить сторожа в том, что хоронят для заказчика, а потом выроют и вернут на место, повода не было.

Носилки с Трифоном стащили на землю и на счет «три» тело рывком переместили в гроб. Сидор недовольно поморщился отсутствию хотя бы опилок внутри, но сейчас хорошо было уже то, что и так удалось похоронить товарища, а не думать потом о лежащем в общей могиле трупе, сдавленном со всех сторон неизвестно откуда взявшимися соседями.

Отец Николай зажег свечу, огонек которой слегка покачивался под легким ветерком, и начал читать отходную. Сторож постоял немного рядом с Сидором, пару раз перекрестился, и отошел назад ждать. Священник не торопился, слова не глотал и не пытался выиграть время скороговоркой. Остановился только раз, когда свечу задуло ветром и пришлось поджигать заново.

Сидор под конец слушать перестал, убаюканный мерным говором молитв, только крестился раз за разом и бил поклоны, так что даже немного растерялся, когда отец Николай кашлянул, чтобы вернуть его на землю. Венедикт выудил откуда-то молоток и кивнул на гроб:

— Прощайся, пора.

Сидор подошел, поцеловал Трифона в холодный, вовсе не похожий под губами на человеческий, лоб, поправил нательный крест, сбившийся набок и оглянулся на сторожа. Тот уже поддерживал одной рукой крышку гроба, так что Сидору оставалось только подхватить ее с другой стороны.

Венедикт быстро наживил по углам четыре гвоздя, орудуя ржавым молотком. И только после этого забил их, тратя по два-три удара.

— Приходилось? — спросил сторож у Сидора, кивая на верёвки.

— А? — рассеянно откликнулся он, и тут же ответил: — Бывало.

— Давай тогда, ты на голову, я на ноги.

Они подтащили гроб поближе к краю могилы и продели веревки. Спуск прошёл почти без происшествий, один только раз у Венедикта веревка скользнула чуть больше, чем надо, в самом конце, и гроб глухо стукнулся углом о дно ямы.

Молча взялись за лопаты и начали закрывать могилу. В какой-то момент Сидор заметил, что священник не ушёл, а так и стоит, опираясь спиной на арбу. Забросали яму быстро: глина была только сверху холмика, потом пошёл почти один песок.

Получив, наконец, свои деньги, Венедикт схватил арбу, повесил на дышло фонарь и чуть не бегом двинулся в сторону своей хибары.

— Погоди! — остановил его Сидор, и сторож, бурча что-то, несколько шагов ещё тормозил разогнавшуюся повозку. — Слышь, Аполлинарьевич, на тебе сверху две сотни, крест поставишь. Гордеев Трифон Матвеевич.

— Ладно, — недовольно проворчал Венедикт, но деньги спрятал так быстро, что Сидор даже не понял, в какой карман. — Всё? Тогда прощай. Я тебя не видел и знать не знаю, — и, снова схватившись за оглоблю, потащил поскрипывающую и позвякивающую лопатами арбу.

Отец Николай, про которого Сидор почти забыл, вынырнул откуда-то на освещенный луной участок.

— А ты чего остался? — грубовато спросил Сидор.

Разговаривать сейчас с кем бы то ни было не хотелось. А имелось желание вернуться в маленький Лидин домик, помыться и лечь спать. А с утра выбираться отсюда. Толку с того, что главарь в далёкой Персии, занят дележкой безхозного теперь золотого пирога? Если про шофера не донесли, посчитав убийство никак не связанным с начальником, то про осетина уж всяко доложат.

За нахлынувшими мыслями Сидор не расслышал, что ответил священник, а потому переспросил, когда звук голоса вырвал его из раздумий.

— Я говорю, ждал тебя, — повторил отец Николай. — Пойдём со мной, побеседовать надо.

— Ещё на церковь пожертвовать? — рассеянно спросил Сидор, вынимая из кармана бумажник. — Сейчас, подожди...

— Спрячь ты свои деньги! — раздражённо прикрикнул священник. — У тебя в голове ничего больше не осталось? — было видно, что он раздосадован предложением, будто взрослый ребячьей глупостью. Дернув Сидора за рукав, отец Николай широко зашагал, не оглядываясь, и даже слабый свет луны не мог помешать его быстрой поступи.

Сидор, устыдившись своего барского поведения, пошёл за ним, сначала медленно. А потом всё больше ускоряясь, пытаясь шагать в такт хлопающим по пяткам отца Николая сандалиям.

Тот привёл его в какой-то пустой двор. Окна небольшого домика отсвечивали луну, но изнутри не светились, отчего можно было подумать, что там так же безлюдно, как и во дворе. Священник, пошарив над дверным косяком, отпер замок и позвал Сидора, заходя внутрь. Пошуршав спичечным коробком, отец Николай зажег керосиновую лампу и подвинул её на середину дощатого стола. Сидор отметил и закопченное донельзя стекло, надколотое сверху, и неухоженность маленькой комнаты, рассмотренной в ненадёжном свете — на топчане, давно просящемся на покой, горным хребтом валялся тюфяк с торчащим из дыры пуком соломы, да и щели между рассохшимися досками стола доходили до неприличной ширины в палец.

— Сюда садись, — скомандовал священник, показывая на колченогий табурет, и, дождавшись, когда Сидор сядет на возмущенно скрипнувшую сидушку, примостился напротив него, с другой стороны стола. — Говори, — таким же, не предусматривающим отказа голосом, продолжил он.

— Что тебе говорить-то? — недоуменно спросил Сидор, чуть подавшись вперед, от чего подлый табурет опасно перекосило. — Вчера обсудили же всё.

— Ты когда исповедовался последний раз? — будто и не слышал отговорки отец Николай. В чадящем свете керосинки он казался больше, чем был до этого.

— Не помню уже когда, — неожиданно для себя виновато ответил Сидор. Что-то такое исходило от этого попа, делавшее его маленьким и слабым, захотелось вдруг выговориться и переложить всё на собеседника. Но он отмел это желание, посчитав, что сказанное будет опасно для всех.

— Так давай, начинай, — терпеливо проговорил священник, тоже наклонившись чуть вперёд, так что между ними оставалось совсем немного пространства.

— Ну, изволь, — он перекрестился и начал привычной скороговоркой: — Исповедуется раб Божий Сидор. Каюсь в своих грехах...

— Да перестань ты тарахтеть, — не скрывая раздражения, перебил его отец Николай. — Вот зачем ты так? Ты же не перед аналоем в очереди отстоял, чтобы отпущение получить за пьянку и побитую жену. Вижу, что запутался ты, один остался. Так что давай, по-настоящему. От сердца. А я постараюсь помочь.

— Это с чего ты вдруг помогать мне надумал? — недоверчиво спросил Сидор. — Я тебе никто и звать меня никак — как пришел, так и ушел. На родню похож? Не, это было уже, — он огорченно взмахнул рукой.

— Считай, долг отдаю, — чуть помолчав, медленно произнес священник. — Меня однажды незнакомые люди выручили... Крепко помогли, если правду сказать, жизнь спасли. Я тогда зарок себе дал, что тоже помогу чужому. Вот встретил тебя и решил — время настало. Понял?

— Ага, — кивнул Сидор. — Наверное.

— Ну давай тогда, раб Божий, облегчай душу.

***

Сколько они просидели, Сидор не сказал бы. Казалось, он всю свою непутевую жизнь рассказал, вспоминая то одно, то другое. Отец Николай потом долго молчал, глядя на лампу, будто прикидывал, продержится ли чудом не лопнувшее от надкола стекло, или все же пора заменить его.

— Моя задача как пастыря — попытаться отговорить тебя, — сказал отец Николай немного виновато, давая понять, что говорит для порядка, не от себя, и, увидев вскинувшего голову собеседника, тут же торопливо добавил: — Но я не буду. Как человек, я тебя поддерживаю. Поэтому могу только дать совет: уезжай отсюда побыстрее. Далеко. И затаись надолго. Здесь тебя уже ищут. Ко мне приходили, спрашивали. Оно, конечно, по такому описанию каждого второго хватать надо, но ты не рискуй. К тому же твой враг знает о тебе и ты дополнительно накажешь его ожиданием. Ведь он каждый день будет ждать, что это случится.

Сидор не стал говорить, что и без такого совета уехал бы как можно быстрее. Он даже вдруг придумал, куда надо перебираться. Но отвечать ничего не стал. А если мнение священника изменится со временем и он кому-нибудь расскажет, наплевав на таинство? А вот следующий вопрос оказался неожиданным.

— У тебя есть запасные документы? На другое имя?

— А? Нет, — рассеянно ответил Сидор, раздумывающий над тем, хорошо ли он придумал с местом, куда поедет.

— Держи, — полез в свой портфель отец Николай. — Не Бог весть что, но пригодится. Потому что узнают, кто ты, очень быстро.

Сидор посмотрел на переданную ему бумагу. Сложенный вдвое листок, на развороте отпечатано «Паспорт», причём слово было разорвало пополам советским гербом, а ниже буквами помельче: «Действителен один год». Такие выдавали крестьянам, уезжающим в город. Найдёшь работу — дадут книжку с пропиской, а нет — так вернёшься назад.

Новые паспорта ввели всего два года как, но Сидор не спешил его получать, а ездил по стране с расчётной книжкой, где стояла прописка в Чардали. Но документ видел не раз, как без этого. По такой работе всё должно быть правильно, чтобы никто ничего даже не думал. А теперь место жительства оказалось отравой.

Срок действия крестьянской бумажки кончался через три месяца. Хватит с лишком, чтобы найти что получше. Странно было то, что обладатель документа тоже оказался Сидором. Осипов Сидор Андреевич, девяносто пятого года, уроженец Нижегородской губернии, русский, крестьянин-единоличник, проживающий в селе Екимовичи Западной области, неграмотный.

— Спасибо, — сказал он, сложив документ и спрятав его в бумажник. Потом встал и протянул руку: — Ну что же, давай прощаться.

***

Сидор не стал расспрашивать, что за приметы называли те, кто его ищет. Какая разница? Как там рассказывал покойный Федосей? Сейчас уже толком и не вспомнить порядок. Русский, средних лет, два аршина семь вершков, худощав слегка, русоволосый, волосы короткие, густые, чуть вьются, брови темнее волос, узкие, глаза темно-серые, чисто выбрит, губы полноваты, нос с небольшой горбинкой, уши обычные, ни шрамов, ни родинок приметных на лице нет. Если не каждый второй, то ненамного меньше.

Хуже всего дело оказалось с саквояжем, спрятанным вроде в безлюдном и малопривлекательном месте на берегу моря. Но, когда Сидор пришел туда после расчета с Лидой, то буквально в паре метров от схрона обнаружил шумную компанию с вином и закусками. Двое кавалеров обхаживали пару дамочек. Прибыли недавно, только начали раскладывать на прихваченном покрывале еду и расставлять стаканы. Пришлось засесть неподалеку и ждать, пока уйдут. Мужики петушились, громко и неумело рассказывали анекдоты, женщины натужно смеялись. Вперемешку пошли байки о боевых подвигах, скорее всего, брехня чистой воды. Но никого это не волновало, в нужных местах басни сопровождались охами и всплесками ладоней.

Сидор приготовился долго ждать, но положение спас один из мужчин. Дело не дошло даже до совместного пения. Кавалер, который повыше, вдруг начал стремительно пьянеть. Сначала он зачастил с выпивкой и наливал себе вина из хреновенького бурдюка, не дожидаясь общего тоста, потом и вовсе замолчал, а спустя еще три стакана побледнел, встал, сильно покачнувшись, шагнул сначала в сторону кустов, за которыми ждал Сидор, но потом земля качнулась и направила его к морю, где пьяницу сначала шумно вырвало, потом процедура повторилась. Наконец, громко отплевываясь, он упал лицом вниз прямо у полосы прибоя, так что его ноги довольно смешно время от времени приподнимало волнами.

Расстроенный внезапным окончанием гулянки, товарищ пьяницы оставил дамочек вдвоем и пошел искать извозчика. Женщины сидели, тихо переговариваясь и даже почти не прикасаясь к закускам. Наверное, собирались вволю попеть на свежем воздухе, а теперь не сложилось.

Радовался один Сидор, наконец-то дождавшийся возможности получить свой груз. И не только. Сидеть в кустах надоело хуже горькой редьки, к тому же, в попытках занять более незаметное место, он залез слишком глубоко, так что без лишнего шума вылезти и сходить до ветру получилось вряд ли. Не то чтобы уже начало капать из ушей, но неудобство причиняло, и с каждой минутой всё больше.

Наконец, появился ходивший искать извозчика. Абхаз, брезгливо кривя лицо, помог поднять пьяного, но тот вдруг вырвался и упал в море, судорожно колотя руками в тщетных попытках встать. Его товарищ, с грустью взглянув на уже промокшие штанины, полез спасать. Там они начали бороться, роняя друг друга в море и со всей дури охаживая противника кулаками. К абхазу, наблюдающему на берегу за этим безобразием, присоединились и дамы, видать, решившие хоть как-то развлечься, раз песни не сложились.

Шум стоял просто невообразимый. Сидор вдруг решил, что ждать больше не стоит. Не таясь, он вылез из кустов с изяществом загулявшего медведя, прямо подошел к кучке камней, разбросал их, и ушел. Почти побежал, но вовсе не потому, что хотел скрыться от нежелательных свидетелей — никто из стоявших на берегу даже не дернулся в его сторону. За ближайшим деревом он устранил причину своего беспокойства, шумно вздохнул от облегчения, привел в порядок одежду и начал выбираться на дорогу.

***

Пароходик с гордым названием «Коршун» прибыл в ялтинский порт три дня спустя. Без сожаления глянув в последний раз на ржавые борта неимоверно чадящей хищной птицы, Сидор пошел искать жилье. Крестьянину Осипову срочно надо было отмыть въевшуюся до самых костей дорожную грязь, постирать вещи и спокойно поспать.

Искомое, несмотря на лето и ровно такие же толпы отдыхающих, как и в покинутых недавно Гаграх, нашлось быстро. Кто знает, может, запрошенная цена была слишком высокой для трудящегося, или просто повезло, но очень скоро Сидор шел к ванной и мягкой широкой постели.

Пара дней здесь ничего не решит, отдохнуть, а потом уже двинуться дальше, в намеченное убежище. Ждать возвращения из командировки товарища Кобулова Амаяка Захаровича, одна тысяча девятьсот шестого года рождения, члена ВКП(б) с тридцать второго года. Убийцы.