— Нет, так не получится. Смотри, ты подступ делаешь, а надо только телом вперед качнуться, но остаться на месте. Тогда образуется тоненький разрез, на самом краю твоего покачивания. А так ты руку сгибаешь и точно рассчитать не сможешь. Не, в пластуны тебя не взяли бы...

— Знаешь, Трифон, мне раньше Федосей говорил, что в топтуны не взял бы. Отвечу тебе то же, что и ему. Не очень-то и хотелось. - Сидор насмешливо посмотрел на собеседника, дескать, что, съел?

Казак приехал заранее, но Григорий задерживался и от скуки подъесаул начал показывать пластунские фокусы. Про себя Сидор называл такое «выкобениваться», но вслух не говорил - незачем обижать напарника. К тому же он вроде как гость у него.

Но вот этот удар ему почему-то понравился. Наносился маленький, почти комариный разрез на шее, но под действием давления крови в жиле он стремительно увеличивался сам по себе и жертва в считанные секунды истекала кровью. Оказалось, что надо учитывать много всяких мелочей: расстояние до противника, его рост, и прочее. Побаловавшись с куском коровьей шкуры, он это дело бросил.

— Если долго мучиться, то управиться можно. Давай я тебе своё мастерство покажу, — улыбнулся Сидор и пошел в тень, где под крапивными листьями лежала форель.

С той памятной рыбалки прошло уже столько времени, что можно было бы и забыть, но больше ни разу после этого они на речку не ходили. Может, князь и уступил бы, но Сидор не настаивал. Рыбу могут принести и на дом, стоит только немного заплатить.

***

Абашидзе приехал вскоре после обеда. Хмурый, чем-то обеспокоенный. Поздоровался и сразу скрылся у себя. Что-то он там делал, требующее времени и внимания, даже ужинать не стал. Трифон, позевав немного, пошел спать в большой дом, объяснив это усталостью и предстоящей дорогой. И только когда начало смеркаться, Григорий вышел в сад и позвал Сидора, сидевшего на скамейке у порога флигеля:

— Чай будешь пить?

Спросил, конечно, для порядка, вроде как пригласил, уважил. Но за годы их знакомства Сидор ни разу и не отказывался от таких посиделок. И в этот раз, как обычно, пошел за чашками и плошкой с медом. Ну, заодно и чай заварить.

Кухонная работа его никогда не тяготила, как бы тяжело иной раз не приходилось. Но ни мытье здоровенных чанов, ни приведение в порядок сковородок и противней никак не мешало удовольствию от приготовления еды. Если бы можно было, то он бы только этим и занимался. Дожидаясь закипания воды, Сидор прикрыл глаза, представляя, как он возился бы в маленьком ресторанчике, встречая гостей, пришедших к нему вкусно поесть. Жаль только, что не получится такое. Советская власть частников не любила и давила налогами. Сколько лет они еще продержатся на плаву, неизвестно. Но вряд ли много.

Закипел чайник и Сидор заварил чай в заварнике — большом, со смешными красными петухами. Он его сам привез около года назад. Оставлять у себя не стал, отдал Григорию, решив, что если ему надо, он и так возьмет. Пользовались без него подарком редко, в основном заводили самовар, который, как считал Сидор, придавал напитку запах сапог. Взял поднос, поставил чашки с блюдцами, мёд в маленькой плошке и корзинку с печеньем. Даже если никто не ест, все равно не положено чай впустую гонять, хоть что-то на столе должно стоять.

Абашидзе, против обыкновенного, не разговаривал, молча прихлебывал крепко заваренный душистый цейлонский чай. Привозили этот товар хрен знает откуда, Сидор не спрашивал, но, однажды попробовав, оценил и с тех пор красные жестянки с улыбающимся мужиком в синем пиджаке и белых штанах всегда имелись в запасе. Всё лучше, чем тот мусор, который по какой-то страшной ошибке в магазинах зовут чаем, да еще и дерут за эту смесь веника, соломы и коровьих лепешек несусветные деньги.

Сидор допил свой чай и сидел, глядя на появляющиеся на небе одну за другой звезды. Он даже подумал, что стоит уже зажечь лампу, хотя это и привлечет всякую мелкую гадость, которая устремится на свет и будет с завидным постоянством падать в чашки. И даже решил прикрыть по этому поводу плошку с медом запасенной загодя крышечкой, не нравились ему засахаренные жуки. Но только он встал, князь заговорил:

— Хочу попросить тебя... — голос его был глух и равнодушен.

— Да? — Сидор выпрямился с крышечкой для меда в одной руке и спичечным коробком в другой. Повернуться всем телом мешал стол и он только повернул голову, еще не решив: выйти из-за стола или сесть обратно.

— Дела в последнее время пошли... есть опасность..., — несмотря на ровный и спокойный тон, в его словах чувствовалось и напряжение, и неохота говорить об этом. — Послушай, если что случится... со мной, да... если будет что-то... — вот тут его голос впервые дрогнул. — Ты тогда бери Софико и уезжайте отсюда. Лучше заграницу. Куда угодно... Ты ей доверься, она не подведет. Сделаешь? — и он поднял голову, посмотрев прямо в глаза собеседнику. Выглядел он как-то неуверенно, что ли, будто это была его последняя, почти безнадежная ставка в какой-то игре. И одновременно с этим устало. Как загнанная лошадь смотрит равнодушно перед тем как пасть и умереть.

— Если что — забрать Софико и уехать куда она скажет, а там беречь. Сделаю, — повторил Сидор. — Не переживай, деньги у меня есть, на жизнь хватит.

— Деньги? — засмеялся Григорий, как-то криво ухмыльнувшись при этом и вытерев слезу с глаза. — Деньги есть у сестры, она знает. А у тебя... не обижайся только, я же знаю, сколько тебе плачу... Это так, на булавки...

— Так может это... Сейчас, пока ничего не случилось... Передай всё кому-нибудь и уедем? — Сидор сам удивился, как легко он это сказал. До этого он ни разу не давал князю советов как вести дела. Даже мыслей таких не было.

— Нельзя, — мотнул головой Григорий, будто пытался разогнать хмель. — На меня самого слишком много завязано. А бросить всё — подвести семью. Так не делают. Да и нет пока большой угрозы. Может, и пройдет.

Из всей родни Абашидзе, что Сидор успел увидеть, ему понравился только сколькихтотамюродный брат, который служил священником в Киеве. Пару раз он ему завозил гостинцы, еще когда с Федосеем катался. Звали его отцом Дмитрием, и, как когда-то со смехом рассказывал Григорий, именно этот Абашидзе выгнал из семинарии недоучку Иосифа Джугашвили, который сейчас работает в Москве Сталиным.

Остальные казались ему слишком много о себе мнящими индюками. В любом случае это была родня не Сидора. Так что любить их только за то, что они есть, он был не обязан. Когда приезжали — здоровался, но спины не гнул и не лебезил. Предпочитал уходить. С быком и то интереснее было.

Выбрать животному имя ему не дали. Так он и остался Быком. Со временем он немного погрузнел и бегал уже не так быстро. Это по человеческим меркам восемнадцать лет — всего ничего, а по бычьим — почти старость. Хотя, говорят, некоторые и больше тридцати лет живут. Но слушал он очень внимательно. Иногда Сидор даже думал, что тот понимает обращенную к нему речь. Свою непутевую жизнь он ему рассказал, наверное, раза три. Говорил и искал не то поддержки, не то понимания. И только одно утаил — Софико. Она же сама просила.

***

Оказалось, что будущим обеспокоился не только князь. Когда они с Трифоном подходили у порту в Батуме — уже были причалы в изогнутых просветах улочек, по которым они шли, казак сам завел разговор:

— Вот скажи, друже, а что ты думаешь насчет маленькой страховки? — вроде как между прочим спросил он.

— Это ты про что? — уточнил Сидор. — А то постелить соломки по-разному можно.

Мысли так и забегали у него в голове. Что это за разговор такой странный? Кто-то предложил украсть деньги и сбежать? Доносить на Абашидзе? Но внешне он ничего не показал, равнодушно кивая.

— Ну вот, допустим, что-то случится. Времена — сам видишь, ненадежные. Сегодня мы с тобой на непыльной работе, а завтра те гаврики, что к хозяину в гости ездят, его же в цугундер отправят. — Трифон даже остановился, как он делал, когда надо было сказать что-то важное, на ходу у него получалось похуже. — Вот поступит приказ сверху, вздохнут они тяжко, что подарки прекратятся, и пойдут выполнять.

— И что ты предлагаешь? — Сидор оглянулся по сторонам. Для таких разговоров людные места мало подходят. Но справа как раз высилась глухая длинная складская стена, слева — он точно знал, что к забору не подступиться шагов на сто, наверное. А переулочек был пустой.

— Хочу квартиру заиметь. Или дом, — сказал Трифон уверенно, видать, думал уже об этом с разных сторон не раз. — Не здесь, в другом месте, где никто меня не знает. Деньги есть, — он махнул рукой, давая понять, что как раз это для него не трудность. — Но я боюсь с ними открыто соваться. Всякое может быть...

Как раз это Сидор понимал хорошо. Только покажи мало-мальски большие деньги, и к тебе сразу потянутся жадные руки — и государевы, и с другой стороны. Тут подъесаул был прав, как ни крути.

— Говори, чего надумал, — подогнал он Трифона. — Не ходи кругами.

— Может, спросишь евреев? — казак наконец выдал просьбу. — Они к тебе лучше относятся. А я с ними… да хоть и боюсь! — он даже покраснел, готовясь это сказать и дважды, раз за разом, вытер о брюки враз вспотевшие ладони. — Этот гад своими рыбьими глазами как поведет, так прям яйки от страху поджимаются. Вот не знаю, как он это делает. Ну ты сам же видел, что рассказывать?

Признаться в трусости — такое Сидор впервые от казака слышал. У старика Исаака взгляд был такой, что с непривычки хотелось закопаться в землю. Не исключено, что некоторые и штаны мочили. Но Гершелевич самым главным не был, и над ним стояли люди поглавнее. Конечно же, этого он не рассказывал, но пары оговорок хватило для того, чтобы понять.

— Почему бы и не узнать? За спрос денег не берут. — рассудительно ответил Сидор. — Хотя как раз эти, пожалуй, возьмут и не поморщатся. — он улыбнулся невольной шутке. — Ладно, расскажешь мне по дороге, чего тебе хочется и с какими средствами ты готов расстаться. А там видно будет. Не помогут эти — найдем других, не боись.

***

С порога серьезный разговор Сидор затевать не стал. Трифон остался в прихожей, играть в гляделки с привратником, а груз он разгружал один на один со стариком. Тот, как всегда, проверил всё досконально, не обращая внимания на тяжелый дух, который и без стоящей на улице жары, всё равно образовался бы за неделю. Наконец, он удовлетворенно сгреб всё в неизменный докторский саквояжик, который вряд ли носил сам — такая тяжесть и для ребят помоложе чувствовалась бы. Они обговорили сроки и место следующей доставки, попрощались (Исаак Гершевелич обозначил кивок) и уже тогда старик сказал:

— Спрашивай что хотел.

— Мой напарник, — Сидор кивнул на дверь, пытаясь скрыть удивление: старый хрыч опередил его на пару секунд, вопрос он хотел задать, уже переступив порог, — хотел поинтересоваться, нельзя ли купить дом или еще какое жилье. Без волокиты, — добавил он, пытаясь разглядеть в лице собеседника хоть намек на чувства.

— Боря! — вроде и ненамного громче позвал, а великан из прихожей уже стоял на пороге, ожидая указаний. — Отведи гостей и угости чаем. Я позову.

Видать, волшебный телефонный аппарат всё же решал мгновенно не все вопросы и они выпили по три чашки чая, а Трифон, переживая, смолотил не меньше десятка бубликов.

Боря позвал Сидора когда тот уже начал думать, что придется воспользоваться хозяйским сортиром, чтобы избавиться от лишку, образовавшегося после чаепития.

— Завтра с утра на Соколе, — Исаак Гершелевич ронял слова нехотя, будто приходилось расставаться с частицами себя самого. — Там найдете Сахарова. Или Янека. Они устроят. — и вдруг старик улыбнулся, чуть кривовато, видать, пришлось свершить совсем непривычное движение. — Тебе-то ничего не надо? Поможем.

— Пока нет, — смущенно улыбнувшись, ответил Сидор. — Надо будет, я скажу.

***

Наутро Сидор убедился, что недоросль из школьной книжки был прав: извозчик отвез их на неведомый ему до сих пор Сокол, далеко от центра по Ленинградской дороге, которую водитель гнедого мерина называл по-старому, Питерской. Ехали чуть не час, а город всё не кончался.

И на месте, отрабатывая три рубля сверху уговоренного, лошадка покружила по улочкам среди разноцветных домиков, ни капли не похожих один на другой, пока на улице какого-то Левитана, в доме 10, не нашелся Сахаров. Звали его Василий Федорович, был он местным начальником и вид он имел самый что ни есть простой, на председателя никак не тянул. Глянув на пришельцев, он пожевал рыжеватый ус, и, вздохнув, сказал: «Ну пойдемте, что ли».

Тем и кончилось, что Трифон должен был вернуться с документами и деньгами в самом ближайшем будущем. Предложенный домик ему понравился — это было понятно по тому, как он рассматривал его внутри, не пропуская никаких мелочей, а после еще долго ходил возле кустов смородины и крыжовника, разбросанных в маленьком садике.

— Ты там всё так щупал, будто переезжать собрался, — ворчал Сидор, когда они попрощались с председателем и шли к извозчику, терпеливо храпящему на перекрестке.

— Пока нет, — рассудительно ответил казак, — надо еще покататься. Пока найму кого-нибудь, чтобы присматривали. А там видно будет.

***

Сидор вернулся из поездки днем. Можно было бы даже сказать, что ближе к вечеру, солнце, всё еще по-дневному жаркое, неумолимо клонилось к земле, чтобы через пару часов чиркнуть вершину горы, за которую оно обычно пряталось в этих местах. Пришлось слезть с извозчика метров за двадцать от ворот: путь преградила небрежно поставленная машина и проехать мимо нее двуколка если и смогла бы, то с трудом. В прошлом именно этот автомобиль, должно быть, казался модным и богатым, но сейчас сильно поблек и истаскался. Да и дорожная пыль, густо сидевшая на молочного цвета боках и кожаном верхе, новее в глазах зрителя его не делала.

Во дворе никого не было и он решил не идти через дом, а обойти его со стороны. Навстречу шел какой-то незнакомец, куривший на ходу. Молодой, лет тридцати. Что сразу бросалось в глаза — удивительно жирные волосы, которые сальными прядями свисали над ушами. И еще усы, бесцветного мышиного цвета, рыжеватые над губой от курева, висевшие жидкими кустиками и испачканные яичным желтком. «Хачапури ел», — подумал Сидор, сторонясь, чтобы тот прошел.

Но мужчина остановился, затянулся с удовольствием и выдохнул плотную струйку дыма, задумчиво посмотрев ей вслед.

— Слышь, браток, — развязно сказал он, примерно так в дешевых кабаках подгулявшие посетители подзывали половых. — А что ты на меня так смотришь? В усах застряло что-то? — и, увидев кивок, вытер рот рукавом. — Всё, больше нету? А видал там, автомобиль наш стоит? — и, не дожидаясь реакции собеседника, горделиво заметил: — Мерседес! Ты это, сгоняй, принеси там сверток на заднем сиденье, а то мне неохота, — и смачно рыгнул, источая запах табака, вина и сыра, после чего жадно затянулся и бросил окурок на землю.

— Мне тоже, — чуть поморщившись, ответил Сидор. На неизвестного он уже не смотрел, нагнулся, двумя пальцами брезгливо поднял бычок, чтобы отнести его в мусор.

— Ха, чистюля, — усмехнулся невольный собеседник. — Ну, относи свой окурок, не буду тебя держать, — засмеявшись противным дребезжащим смехом, он пошел к машине.

Пока Сидор относил бычок, пока помыл руки, незнакомец вернулся и закричал:

— Глянь, Амаяк! Вот она! Я же говорил, не забыли!

Тот, кого позвали, встал даже, чтобы побыстрее увидеть принесенное. Лицо одутловатое, усики щеткой под носом, недовольно искривленные губы. Хотя молодой, тоже, как и его спутник, лет тридцати. Но взгляд цепкий и колючий. Рядом с ним сидел и третий, почти полностью скрытый за стволом граната, но желания рассматривать его не было.

Проходя по дорожке к флигелю, Сидор коротко кивнул Григорию, показавшемуся в поле зрения, мол, всё прошло как надо. Едва оказался внутри, закрыл за собой дверь, желая только обмыться и немного отдохнуть с дороги. Самую малость, часок полежать.

Он подошел к календарю, висевшему на стене возле кровати и начал отрывать листики за дни, когда его не было дома. Кусочки прожитой жизни один за другим он перекладывал в левую руку, пока не дошел до сегодняшнего дня. Тринадцатое июля тридцать первого. Понедельник. «Иоанна Богослова как раз», — подумал он. Церковные праздники Сидор не очень-то и чтил, просто вспомнил, как в поезде, в соседнем купе, какая-то дама рассказывала стихи, будто бы сестра ее сочинила. И там как раз было «день был субботний, Иоанн Богослов».