Луна заглядывала в окно моей комнаты, бросая на пол серебристые полосы света. Я сидела на кровати, поджав ноги, и крутила в руках старую тетрадку Марты — ту самую, что нашла в комнате, когда меня впервые привел Элиас.

Тишина таверны обволакивала, как мягкое одеяло. Где-то внизу потрескивал остывающий камин, за окном шелестели листья — а во мне вдруг поднялась волна воспоминаний, давно спрятанных в глубине души.

Я вспомнила Эдика. Его равнодушный взгляд, когда я рассказывала о своих мечтах. Его вечно занятые руки, которые никогда не находили минутки, чтобы обнять меня по-настоящему. «Ты слишком много хочешь», — говорил он. А я всё пыталась стать «достаточно хорошей» — для него, для его друзей, для его жизни, в которой мне отводилась роль фона.

Он ушёл к коллеге по работе — высокой, стройной, с безупречной причёской — Ирочке. Перед уходом бросил: «Знаешь, Люда, ты милая, но… тебе бы подтянуться. И рост не тот, и фигура…» Эти слова врезались в память, как нож. Я и раньше замечала свои веснушки, свой небольшой рост, пухлые щёки — но тогда они вдруг стали недостатками, изъянами, которые мешали быть «идеальной».

Потом всплыла та ночь с незнакомцем — случайная ночь, когда я чудом попала в этот мир. Я оказалась в его кровати, думая, что это сон, да уж, магия сработала как-то странно, выбросив меня прямо к нему. Ночь была страстной, полной тепла и забытья, но утром… Утром я оделась в его одежду и сбежала.

Незнакомец. Такими мужчинами восхищаются. Он будто сошел с обложки модного журнала — красивый, накаченный, ну просто вау! Сразу в голове возникла песня:

Желание перекреститься

Я потушила не спеша

Забилось сердце, словно птица

И в пятки бросилась душа

Ты был прекрасен, как Иисус

В произведениях искусств

Я думала, что вознесусь

От красоты или от чувств…

И я сбежала. Ну, а что? Я не была готова услышать колкости в свой адрес. В голове крутились слова Эдика: «Тебе бы подтянуться…», и я боялась, что незнакомец подумает то же самое. Что он увидит мои веснушки и поморщится, заметит пухлые руки и отвернётся.

Я глубоко вздохнула, отгоняя эти мысли. Удивительно, но здесь, в «Одиноком сердце», среди забот о таверне, огороде, готовке, я ни разу не вспомнила ни Эдика, ни того незнакомца. Ни их слов, ни их взглядов, ни боли.

Здесь всё было иначе. Я так была поглощена работой, что за всё время ни разу о них и не вспомнила. Полная занятость — действительно то, что избавит тебя от ненужных переживаний. Каждое утро начиналось с проверки грядок: как там помидоры, не нужно ли полить огурцы, не пора ли собрать свежую зелень для супа. Потом — готовка, уборка, помощь Элиасу с делами таверны. Дни летели, наполненные хлопотами, ароматами трав и радостью от первых успехов: вот первый редис, вот первые огурчики, вот пышный букет укропа, который я поставила в вазу у кассы. В этой суете не оставалось места старым обидам и страхам — только настоящее, живое, тёплое.

Здесь всё было иначе. Здесь меня ценили. Элиас благодарил за каждую мелочь — за суп, за цветы у крыльца, за то, что я просто была рядом. Он не требовал, не осуждал, не ставил условий. Он просто… был. И принимал меня такой, какая я есть.

Пальцы невольно открыли тетрадку Марты. Пожелтевшие страницы, аккуратный почерк, местами выцветшие чернила. Я провела по ним ладонью, словно пытаясь ощутить тепло её рук. Что же ты знала, Марта? Почему таверна выбрала именно тебя? И почему теперь она так тепло относится ко мне?

Перевернула первую страницу и прочла заголовок: «Истории истинных пар». Под ним — дата, почти тридцать лет назад.

«Сегодня в таверне встретились двое. Она — странствующая швея, он — кузнец из соседней деревни. Сели за один стол, разговорились. Он заказал пирог с яблоками, она — чай с мятой. А когда расплатились и собрались уходить, оказалось, что оба направляются в одну сторону. Теперь они пишут мне письма — у них уже трое детей».

Ещё одна запись:

«Пара, которая не должна была встретиться. Он — дворянин, она — дочь мельника. Но таверна позвала их обоих: ему приснился сон о волшебном вине, ей — о самом вкусном хлебе. Они пришли сюда, сели у камина, и магия места сделала своё дело. Теперь живут на окраине города, держат пекарню. Говорят, хлеб у них получается таким же тёплым, как тот вечер, когда они познакомились».

Каждая история дышала теплом, надеждой, чудом. Словно таверна действительно была живым существом, которое сводило тех, кому суждено быть вместе.

И тут я наткнулась на запись с особой пометкой — сердечком, нарисованным сбоку. Почерк стал мягче, строчки будто светились изнутри:

«Сегодня в таверну зашёл юноша. Высокий, стройный, с глазами цвета лесной травы. Собирал травы по округе, заглянул перекусить. Я подала ему суп, который только что сварила, — тот самый, что теперь называют „супом Марты“. Он улыбнулся, поблагодарил, а потом спросил про рецепт. Мы проговорили весь вечер. Он рассказывал о травах, я — о таверне. Когда он уходил, то пообещал вернуться завтра. И вернулся. И ещё. И ещё…

Теперь он каждый день здесь. Помогает мне, смеётся над моими шутками, учит различать травы. А я… я поняла, что больше не хочу, чтобы он уходил. Никогда.»

У меня перехватило дыхание. Так вот как они встретились — Марта, хозяйка таверны, и Элиас, молодой травник. Она накормила его супом, а он остался навсегда.

Я закрыла тетрадь, прижала её к груди. В голове крутились мысли:

— Значит, таверна не просто место… Она выбирает людей. Соединяет их. Даёт им шанс на счастье.

— Марта нашла здесь Элиаса.

— А я… что ждёт меня здесь?

«Марта, — мысленно обратилась я к ней, — спасибо, что оставила эту тетрадку. Спасибо, что показала: здесь возможно всё. Даже то, во что я уже перестала верить. Даже любовь, которая примет меня всю — с веснушками, косой, ростом и всеми моими мечтами».

Я положила тетрадь на столик у кровати, решила продолжу чтение завтра, задула свечу и легла. Сон пришёл быстро — лёгкий, светлый, без теней прошлого. Впервые за долгое время я засыпала с улыбкой, а в ушах будто звучали слова:

— Таверна знает. Таверна поможет. И ты достойна счастья.