На САМОМ ДЕЛЕ я ПРОСТО ЗАБЫЛ, ЧТО ТАМ БЫЛИ МЕРТВЫЕ ТЕЛА

ЭЗРА

Огонь — единственный свет в комнате, его мерцание пляшет на лице Круз, пока она лежит рядом со мной.

Ее голова покоится на моем плече, дыхание мягкое и ровное у моей шеи. На мгновение я позволяю себе поверить, что это нормально — что мы просто два человека, ищущих утешение друг в друге.

Но это не так.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — спрашивает она, голос тихий и неуверенный. Она спрашивала меня об этом уже много раз. — После того, как нашел буквально мертвые тела, выброшенные на остров, как ты не сходишь с ума?

Я не отвечаю сразу. Что я должен сказать?

Что я видел и хуже?

Что я делал и хуже?

Что я не спокоен — я просто лучше умею это скрывать?

Что на несколько часов я буквально просто забыл, что нужно разбираться с трупами, потому что ее киска была слишком хороша? И что теперь, хотя мне очень нужно этим заняться, на улице слишком темно, чтобы я видел, что, блять, делаю?

Мой большой палец медленно водит круги по ее боку, приземляя себя в ее тепле.

— Привыкаешь, — говорю я, мой голос слишком тих. — Или учишься притворяться.

Она двигается, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня. Ее глаза ищут, обвиняют.

— Притворяться, что ты в порядке с… мертвыми телами на берегу? Наркотиками? Какой бы ни была эта жизнь?

Моя челюсть сжимается.

Она не понимает.

Откуда ей?

— Думаешь, я в порядке с этим? — огрызаюсь я, затем заставляю голос смягчиться. — У меня нет роскоши сходить с ума, Круз. Не когда на кону так много.

Не тогда, когда теперь, скорее всего, могу потерять тебя.

Ее взгляд не дрожит, но губы слегка приоткрываются, будто она хочет возразить, но не может подобрать слов.

Я ненавижу, как легко она видит меня насквозь. У нее всегда была эта способность — пробираться под мою броню, находить трещины, которые, как я думал, достаточно хорошо спрятал. С кем угодно другим я бы закрылся, отступил. И много раз мне приходилось так делать, чтобы обезопасить ее.

Но с ней я чувствую притяжение — сила, которая тянет меня на дно с той самой секунды, как мы встретились. Она заставляет меня обнажать мои самые глубокие тайны, самые сокровенные мысли и каждое сырое чувство, которое я похоронил, позволяя им подниматься на поверхность, пока они не переполняют меня, разложенные перед ней, чтобы она могла взять, удержать или уничтожить их по своему желанию.

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить.

— Тот чип, который тебя так интересует — это видео. Файл, который Ассамблея хранит на каждого своего члена. Доказательство самого худшего, что мы совершили. Страховка, чтобы никто никогда не смог уйти.

Выражение ее лица меняется — шок смешивается с чем-то похожим на ужас. Ее губы дрожат, прежде чем она произносит:

— Что там на тебя? — спрашивает она, голос едва слышен, наверное, потому что она на самом деле не хочет знать ответ.

Я уж точно не хочу его давать.

Мне хочется соврать.

Боже, как же хочется соврать.

Но я должен ей правду. Если есть что-то, чего у нее никогда не было от меня полностью, так это честности.

У нее была каждая другая гребаная часть меня, не то чтобы она это знала.

— Они сняли, как я убиваю человека, — говорю я ровно.

У нее перехватывает дыхание. Звук разрывает комнату.

— Что?

Она знает, что я убивал людей. Черт, несколько ночей назад я убил человека в нескольких дюймах от того места, где она сидела.

Неужели ее так шокирует тот факт, что где-то есть доказательство этого?

— Мне было семнадцать.

Мой взгляд прикован к огню, я не хочу встречаться с ней глазами. Это то, чем я никогда не хотел с ней делиться, детали, от которых я хотел бы продолжать ее защищать.

— Это было частью моего продолжающегося «посвящения». Они сказали, что это необходимо, что это доказывает лояльность. Но дело было не в лояльности. Дело было в контроле. Они сняли это, чтобы держать меня под каблуком.

Ее молчание режет сильнее любого обвинения.

Но затем, медленно, ее рука тянется к моей. Ее пальцы переплетаются с моими — теплые, мягкие, удерживая меня в этом моменте. Прикосновение слишком сильно, и все же недостаточно.

— Это был не кто-то, кого я знал, — продолжаю я, голос теперь холоднее. — Просто какой-то парень. Незнакомец. Никто. Они дали мне пистолет, велели сделать это, а потом сняли все на камеру.

Это обычная практика в кругах, в которых меня заставили вращаться, — история стара как мир. Зачем чинить то, что работает? Все действует.

Но она бы этого не знала.

Большинство вещей, которые считались нормальными в моей семье, заставили бы обычного человека, нахер, потерять рассудок.

Ее рука сжимает мою крепче, ее тепло пробивает лед в моей груди.

— Эзра... — выдыхает она, голос — хрупкая нить.

Я выдыхаю, и дыхание выходит дрожащим.

— Тот чип — это ключ к их уничтожению. Если он попадет в нужные руки, у него есть потенциал разрушить все. Их секреты, их рычаги давления — все рухнет. И тогда, может быть, я смогу уйти.

С тобой, не говорю я.

Ее глаза ищут мое лицо, широкие и неуверенные, будто она пытается собрать осколки того, кто я есть.

— Где он сейчас? — спрашивает она, голос мягкий, но устойчивый.

Призрак улыбки трогает мои губы.

— Ровно там, где и должен быть.

С определенными частями данных, полностью стертыми из существования.

Но я не хочу давать ей надежду. Пока нет.

В комнате тихо, только потрескивание огня, но мое признание тяжело висит между нами.

Ее взгляд задерживается на мне, будто она пытается запомнить каждую линию моего лица.

Я нанес на карту и запомнил каждый дюйм ее тела давным-давно.

Мир полон хаоса, но она — единственное, что я хочу сохранить целиком своим.

Я знаю, у нее есть больше вопросов, и я знаю, что должен дать ей больше ответов.

Но все, о чем я могу думать — как сильно я облажался.

Я должен был сохранить ее в безопасности. Не дать этому коснуться ее. И все же, вот мы здесь — разоренные штормом, окруженные смертью, с призраками, подкрадывающимися со всех сторон. Что бы я ни делал, как бы ни старался удержать линию, прошлое находит способы просочиться в настоящее. Это как зыбучий песок, заглатывающий все, что мне дорого, прежде чем я успеваю их вытащить.

Мне следовало предвидеть это. Следовало сделать больше, знать больше, быть больше. Но все, что у меня есть, — это тела, оставшиеся на пути моих ошибок, и каждый неверный шаг тянет меня на дно все глубже.

И я озвучиваю это вслух.

Ее пальцы скользят по клейму на моей груди, прикосновение легкое, почти благоговейное.

— Ты не облажался, Эзра, — тихо говорит она. — Это «Ассамблея» сделала это со всеми вами.

Ее слова — спасательный круг, нить отпущения, которого я не заслуживаю.

Но я позволяю себе ухватиться за нее, всего на мгновение.

В тишине, что следует, я рассказываю ей больше, чем когда-либо планировал.

Мои страхи.

Мои провалы.

То, что не дает мне спать по ночам.

Она слушает, ее глаза не отрываются от моих.

В этот раз в том, как она на меня смотрит, нет ни тени недоверия.

Она просто видит меня. Настоящего.

Когда огонь догорает, а в комнате становится холоднее, она остается рядом. Ее дыхание ровное на моей груди, а пальцы вцепляются в мою рубашку.

Я держу ее крепче, потому что пока этого должно быть достаточно.

Но это не так.

Не тогда, когда каждый ее вздох, каждое прикосновение питает эту боль внутри меня.

То, как она смотрит на меня, будто видит сквозь каждую маску, которую я когда-либо носил, заставляет меня хотеть сжечь дотла весь мир, только бы сохранить ее в безопасности.

Она не понимает, что сделала со мной — чем сделала меня.

Ее пальцы вырисовывают узоры на моей коже, рассеянные, но намеренные, и я думаю, понимает ли она, как легко могла бы меня уничтожить.

Как уже уничтожила.

Некоторые люди влюбляются. Я же споткнулся, рухнул лицом в грязь и каким-то образом умудрился утащить ее за собой.

— Круз, — бормочу я, ее имя на моих губах — самое близкое к молитве, что я когда-либо произносил. — Ты не понимаешь. Ты — единственное, что удерживает меня в здравом уме во всем этом беспорядке. Если бы с тобой что-то случилось…

Мой голос срывается, мысль почти удушает.

Ее голова поворачивается, глаза встречаются с моими. В них нет страха, нет колебаний. Только тихая решимость, от которой мне становится еще больнее.

— Я никуда не денусь, Эзра. Не без тебя.

Слова бьют, как молот. Я так долго верил, что я неприкасаемый, несокрушимый.

Но она — доказательство, что это не так.

Она — единственное, что имеет значение, и я ненавижу себя за это. Потому что заботиться о ней — хотеть ее — делает меня слабым. Уязвимым. А я не могу себе этого позволить.

Я говорю себе, что это просто адреналин, просто последствия всего, через что мы прошли. Но это ложь. Я чувствовал это с самого начала — с того момента, как она ворвалась в мою жизнь.

И все же я сжимаю ее крепче, пальцы впиваются в ее спину, будто боюсь, что она исчезнет, если отпущу.

Может, так и есть.

Ее дыхание касается моей шеи, когда она шепчет:

— Ты не плохой человек, Эзра. Что бы ты ни думал.

Мне хочется верить ей. Хочется позволить ее словам проникнуть внутрь, зашить рваные, пустые пространства внутри меня. Но правда в том, что она меня не знает.

Не по-настоящему.

Не так, как я хочу, чтобы она знала.

Она знает те куски, что я ей показал, осколки, которые позволил просочиться сквозь трещины. Те части, которые заставляют меня выглядеть пригодным для спасения.

Если бы она увидела остальное — если бы знала, как чертовски я одержим ею — она бы сбежала. Далеко-далеко, и никогда бы не оглядывалась.

Потому что печальный факт в том, что похитить ее — наименьшее из того, что я бы сделал, чтобы сохранить ее в безопасности.

В безопасности и моей.

И, может, поэтому я так крепко держу ее сейчас.

Потому что впервые в жизни кто-то видит худшие части меня и не считает меня злодеем.

Впервые кто-то смотрит на меня и не вздрагивает.

И я в ужасе от того, кем стану, если потеряю это.

Если потеряю ее.

Пока что я позволяю себе притворяться, что она права. Что я могу быть чем-то большим, чем то, что сделала из меня «Ассамблея». Что этот момент — ее тепло, ее прикосновение, ее дыхание на моей коже — может быть достаточным, чтобы утихомирить хаос внутри меня.

Но глубоко внутри я знаю, что это ложь.

Потому что ничего никогда не будет достаточно.

Пока «Ассамблея» не будет уничтожена.

Пока она не будет в безопасности.

И, может, даже тогда.