ОН БЫЛ ИЗМОТАН, НЕ ТАК ЛИ?

КРУЗ

Первое, что я замечаю, проснувшись, — это свет. Он другой — мягче, теплее. Настоящий солнечный свет льется сквозь окна, прорезая оставшиеся тени после шторма.

Мгновение я просто лежу, позволяя яркости проникнуть в себя, а затем слышу это — гул. Что-то работает.

Обогреватель.

Требуется секунда, чтобы осознать, но когда это происходит, облегчение накрывает меня с головой.

В комнате больше не так холодно.

Я поворачиваю голову и вижу Эзру, все еще спящего рядом со мной, его лицо наполовину уткнулось в подушку.

Он выглядит… моложе таким.

Менее защищенным.

Линии тревоги, вырезанные на его лице, теперь мягче, почти незаметны.

Он измотан. Он был измотан, верно?

Не знаю, почему это осознание бьет так сильно, но бьет.

Он так много сделал — его бросили в невозможную ситуацию, он принимал решения, которые, вероятно, не хотел принимать, имел дело с вещами, с которыми никому не следовало иметь дело.

С тех пор как мы здесь, он работал без остановки, поддерживая все в рабочем состоянии или чиня.

И зачем?

Чтобы защитить меня?

Чтобы сохранить меня в безопасности?

Я не понимаю его, не до конца, но начинаю, и я точно знаю одно: он не переставал двигаться с тех пор, как мы сюда попали. Может, пришло время, чтобы кто-то позаботился и о нем тоже.

Я выскальзываю из кровати как можно тише, стараясь не разбудить его, и хватаю самую чистую одежду, которую могу найти.

Горячая вода — роскошь, по которой я даже не осознавала, как скучала, пока не встаю под душ. Корка последних нескольких дней смывается с меня, тепло пропитывает кожу, и впервые с тех пор, как я сюда попала, я снова чувствую себя человеком.

К тому времени, как я выхожу, я чувствую себя легче, физически и эмоционально. Я вытираю волосы полотенцем и направляюсь на кухню, решив сделать то, чего не делала целую вечность: приготовить еду.

Это мелочь, но кажется правильным. Способ позаботиться о нем так, как он заботился обо мне.

Я промываю рис в помятой металлической кастрюле, кручу зерна пальцами, пока вода не становится мутной. Требуется несколько промывок, прежде чем она становится почти прозрачной, а затем я ставлю ее на плиту с достаточным количеством воды, чтобы он пропарился. Никаких измерений, только интуиция и надежда, что я все не испорчу.

Пока рис доходит, я переключаю внимание на фасоль. Она замачивалась со вчерашнего вечера, и когда я сливаю воду, запах становится землистым, привычным. Я высыпаю ее в кастрюлю с небольшим количеством воды, и кипение заполняет тишину вокруг меня. Несколько щепоток соли, капелька чего-то отдаленно острого из одной из немногих уцелевших банок со специями — и они начинают набирать тепло, размягчаясь от жара.

Это медленный процесс, который заставляет меня сосредоточиться, держать руки занятыми, пока мой разум отказывается успокаиваться.

Я была так уверена в том, кто такой Эзра, когда мы сюда попали. Опасный. Холодный. Расчетливый. Но сейчас… сейчас я не так в этом уверена.

Я помешиваю фасоль, наблюдая, как она слегка разваривается, загустевая во что-то, похожее на настоящую еду.

Я не могу перестать думать обо всем, что он рассказал мне прошлой ночью — о том, что он пережил, что сделал, потому что у него не было выбора.

Он все еще опасен — это нельзя отрицать.

Но он также и кое-что другое.

Кто-то другой.

Кто-то, кто слишком много видел, слишком много сделал, но все еще отказывается позволить этому сломать себя.

Кто-то, кто рискнул всем, чтобы защитить меня.

Я сосредотачиваюсь на том, чтобы разрыхлить рис вилкой, наблюдая, как пар вьется в воздухе, пытаясь отогнать мысли. Но бесполезно.

Потому что правда в том, что я не знаю, что пугает меня больше — идея, что Эзра именно тот, кем я его считала.

Или возможность, что он нечто большее.

Мои чувства к нему изменились, верно? Я не знаю, когда это случилось. Может, во время шторма, может, даже до этого.

Но это здесь, неоспоримое и неослабевающее.

Его тьма меня не пугает. Меня ужасает то, как сильно я хочу шагнуть в нее.

Я так погружена в свои мысли, что не слышу, как он входит. Только когда чувствую его руки на своей талии, его твердое тело, прижимающееся ко мне сзади, я понимаю, что он проснулся.

— Доброе утро, — бормочет он, голос хриплый со сна.

Сначала я напрягаюсь, испугавшись, но затем расслабляюсь, откидываясь на него.

— Доброе утро.

Его губы касаются моей шеи.

— Ты рано встала, — говорит он, его руки скользят вниз, останавливаясь на моих бедрах.

Заставлять кого-то чувствовать себя так с утра пораньше должно быть незаконно.

— Ты выглядел так, будто тебе нужен был сон, — мягко говорю я, возвращая внимание к плите. — Решила приготовить завтрак.

Он мычит, его губы задерживаются на моей коже.

— Я мог бы привыкнуть к этому, — говорит он, и в его тоне есть что-то — что-то теплое и дразнящее — отчего мое сердце пропускает удар.

Я не отвечаю. Не могу. Потому что если отвечу, могу сказать то, в чем еще не готова признаться.

Я тоже могла бы привыкнуть к этому.

Вместо этого я сосредотачиваюсь на еде, пытаясь игнорировать, как его присутствие зажигает мою кожу.

Но все бесполезно.

Он везде — его тепло, его запах, его голос — и я никогда не хочу, чтобы он отпускал.

Он наклоняется, кладя подбородок мне на плечо, наблюдая, как я мешаю бобы в кастрюле.

— Это приятно, — говорит он, и в его голосе мягкость, которая задевает что-то глубоко внутри меня.

— Это просто рис и бобы, — бормочу я, но моя кожа горит.

— Неважно, — говорит он. — Чувствуется… нормальным.

Нормальным.

Слово бьет сильнее, чем я ожидала, и я понимаю, как сильно я тоже жаждала этого.

Момента, когда хаос отступает, и мы просто два человека на кухне, готовящие завтрак.

— Ты скучаешь по этому? — спрашиваю я, прежде чем успеваю себя остановить.

— По чему?

— По нормальности.

Он молчит мгновение, и я чувствую, как он двигается позади меня, его руки слегка сжимаются на моей талии.

— Не думаю, что у меня это когда-либо было по-настоящему, — признает он, голос едва громче шепота. — Я жду, позволяя тишине растянуться, надеясь, что он ее заполнит. И он заполняет. — Утра, когда я был маленьким, больше походили на закрытые двери и приглушенные голоса, чем на мать, готовящую у плиты, — продолжает он. — Завтрак был тем, что я мог схватить перед уходом. А ужин… если отца не было дома, было тихо. Если он был… — Он замолкает, но я слышу так много в его молчании.

Мои пальцы находят его руки, лежащие на моем животе, гладят его костяшки.

— Звучит одиноко.

Он издает невеселый смешок.

— Так и было. Но я не знал ничего другого. — Еще одна пауза. — Не намного лучше стало, когда я вырос. Отношения — если их вообще можно так назвать — всегда были поверхностными. Люди не задерживались, и я их не просил. — Он сжимает меня крепче. — Никто никогда не заботился настолько.

Я сглатываю ком в горле.

— Это неправда.

Он выдыхает, тепло его дыхания касается моей шеи.

— Может, сейчас нет. — Он прижимается медленным, затяжным поцелуем к моему плечу, и когда снова говорит, его голос еще тише. — Но ты понимаешь, почему для меня это по-другому.

Я понимаю.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и уязвимость в его глазах заставляет мое сердце сжиматься.

— Ты заслуживаешь узнать, что такое нормальность, — говорю я.

Его взгляд задерживается на моем, что-то проходит между нами.

— Может быть, — мягко говорит он, и в этом мелькает что-то — надежда, может быть, — от чего в груди все переворачивается.

Мы едим вместе за маленьким столом, солнечный свет струится сквозь окна, и какое-то время кажется, что всех наших проблем не существует.

— Я знаю, ты пытаешься все исправить, — говорю я наконец, нарушая тишину.

Он смотрит на меня, хмурясь.

— Что ты имеешь в виду?

— С «Ассамблеей».

С нами.

Он выпускает долгий выдох, проводя рукой по волосам.

— Тебе не обязательно рассказывать, — мягко говорю я. — Пока не обязательно. — Я делаю паузу, а затем добавляю:

— Но я горжусь тобой за попытку — несмотря ни на что. Даже не зная подробностей, я знаю это точно.

Его челюсть сжимается, и на мгновение я думаю, он сейчас начнет спорить, отмахнется, как всегда. Но затем, после долгой паузы, он кивает — маленькое, почти незаметное, но есть.

И каким-то образом этого достаточно.

Я позволяю себе поверить, что, возможно — только возможно, — это может стать чем-то настоящим. Тем, что продлится.