Я могу прочитать его в любой ситуации

КРУЗ

Я все еще погружена в туман сна, когда дверь со скрипом открывается — звук мягкий, но настойчивый, достаточно громкий, чтобы задеть края моего сознания. Петли стонут, словно протестуя против вторжения, и я ерзаю под одеялом, приоткрывая глаза в тусклом свете.

Эзра заходит внутрь, тихий, но напряженный, и даже в полусне я чувствую тяжесть, которую он тащит за собой. Воздух меняется, становится холоднее, сырее, будто остатки шторма проскользнули внутрь вместе с ним.

Он не говорит. Просто стоит мгновение, вода капает с промокшей куртки и собирается лужицей на потертых половицах. Его челюсть сжата, движения осторожны, контролируемы, как у людей, которые еле держат себя в руках.

Тревога медленно сворачивается клубком у меня внутри, покалывая и становясь все тяжелее с каждым ударом тишины между нами.

— Что случилось? — требую я, пока он стягивает куртку. Она промокла, волосы прилипли ко лбу, челюсть сжата. Он выглядит слишком чертовски сексуально в таком виде, и я мысленно ругаю себя за такие мысли в подобный момент.

— Ничего, о чем тебе стоит беспокоиться.

Его голос отрывист, но в нем дрожь — трещина, выдающая его спокойный фасад.

— Неправильный ответ. — Я встаю у него на пути, подбородок вздернут, пока я смотрю на него. — И не смей снова пытаться отмахнуться от меня.

Эзра выдыхает, его руки вцепляются в спинку стула, будто ему нужно удержаться. Костяшки побелели, пальцы впиваются в потертое дерево.

— На пляже лодка. Разбита, Круз. Это небезопасно, и я разбираюсь с этим. Все, что тебе нужно знать.

Я подхожу ближе, сердце колотится.

— Ты мне врешь. Думаешь, я не видела выражение твоего лица, когда ты вошел? Ты волнуешься.

Воздух между нами тяжелый, заряженный.

Я не упускаю тот факт, что знаю его так близко, что могу читать его в любой ситуации.

Я могу отличить его раздражение от беспокойства по тому, как едва заметно напрягаются плечи, когда он несет что-то тяжелее, чем хочет признать.

Я узнаю твердую линию его челюсти не только как признак гнева, но и как его способ закалить себя перед тем, что грядет.

Даже его молчание говорит о многом — слишком долгая пауза, то, как его взгляд мелькает, когда он не хочет, чтобы я видела его сомнения.

Это близость, о которой я не просила, но не могу игнорировать, связь, которая оставляет меня уязвимой, даже когда я не хочу. Знать его так хорошо — одновременно сила и проклятие, потому что, как бы я его ни понимала, я так же ясно вижу, когда он что-то скрывает.

Он выпрямляется, и его лицо мрачнеет.

— Конечно, я волнуюсь. Но если я расскажу тебе, что там, легче не станет.

— Что там, Эзра? — настаиваю я, мой голос теперь резок, в такт колотящемуся пульсу. — Выкладывай уже, пока я не сошла с ума.

— Два человека, — наконец говорит он, голос ровен. — Мертвы. Тонна наркотиков.

Слова бьют, как пощечина, и колени подкашиваются.

Воздух, кажется, покидает комнату, и я опускаюсь на край дивана, крепко обхватывая себя руками.

— Мертвы? Наркотики? — повторяю я, в голосе неверие и нарастающая паника. — Ты шутишь. Что, если кто-то будет их искать? Какого хера случилось?

Эзра двигается ко мне в два быстрых шага, его рука касается моей руки, прежде чем я отдергиваюсь.

— Мы не в опасности. Я разберусь.

— Ты продолжаешь это говорить, будто это что-то для меня значит, — огрызаюсь я, паника переходит в гнев. — Ты привез меня сюда. Затащил на этот остров в глуши, потому что сказал, что здесь безопасно. А теперь здесь мертвые люди и наркотики, и ты думаешь, я просто должна тебе доверять?

— Да, — говорит он. — Я сказал, что позабочусь о тебе, и я позабочусь.

Я издаю пустой смех.

— Позаботишься? Ты меня похитил, — визжу я.

Напряжение в комнате сгущается, и на мгновение никто из нас не говорит. Челюсть Эзры сжимается, его глаза встречаются с моими.

— Думаешь, я не позабочусь о тебе?

— Думаешь, я должна просто забыть, как я сюда попала? — огрызаюсь я в ответ, голос дрожит. — Ты не дал мне выбора. Нельзя просто втянуть меня в свои проблемы и ожидать, что я буду сидеть здесь, как какая-то девица в беде, пока ты играешь в героя.

Его выражение слегка смягчается, и голос становится тише.

— Я знаю, ты ненавидишь меня за то, что привез тебя сюда. Знаю, ты мне не доверяешь. Но, Круз, если бы я не сделал то, что сделал, ты была бы сейчас не в том состоянии, чтобы спорить со мной.

Я с трудом сглатываю, его слова оседают во мне, но узел из страха и злости в груди не разжимается.

— Я не просила об этом, — бормочу я, мой голос едва слышен из-за ветра, который трясет окна. — И уж, блять, точно не просила оказаться с тобой на острове Мертвецов.

— Нет, — мягко говорит он, его взгляд устойчив и неумолим. — Не просила. Но я все равно это сделал. И сделал бы снова, если бы это означало сохранить тебя в безопасности.

Я не знаю, кричать на него или плакать.

Вместо этого я тяжело сажусь на край дивана, крепко обхватив себя руками. Все давит на меня, и я чувствую, что тону под этим давлением.

— Я разбираюсь с лодкой, — говорит он после паузы. — Ты здесь в безопасности, Круз. Обещаю тебе.

— О, отлично. Еще одно обещание, — бормочу я себе под нос. — Потому что последнее сработало так хорошо. — Мои глаза сужаются, когда я смотрю на него, подозрение далеко не утихло. — Чтобы мы были на одной волне, если я тут умру, я буду преследовать тебя.

Его губы дергаются, почти будто он хочет улыбнуться, но напряжение на лице остается.

— Принято.

Но его обещания мало что значат для меня сейчас. Мой разум уже лихорадочно мечется от вопросов и сомнений.

Что, если люди, которым принадлежали эти наркотики, придут их искать?

Что, если они найдут нас?

Мысль заставляет меня напрячься, и я натягиваю одеяло на плечи, желая, чтобы я могла ему поверить.

Желая, чтобы я могла доверять ему так, как когда-то думала, что могу, отчего злюсь еще больше, и я не могу удержаться, чтобы не сказать:

— Пошел ты, Эзра. Пошел. Ты. И этот тупой холодный гребаный остров, и все твои идиотские планы, и все, что ты когда-либо заставлял меня чувствовать к тебе…

Я не успеваю закончить то, что планировала сказать.

Он оказывается в моем пространстве прежде, чем я успеваю сформулировать следующее слово, сжимая мою челюсть своей большой рукой.

— Этот невыносимый гребаный рот.

Я смотрю на него с вызовом и решаю нажимать на все его кнопки, до которых смогу дотянуться, с этого момента. Если мы приближаемся к концу, я могу хотя бы уйти красиво.

Я вырываю лицо из его хватки. Прежде чем он успевает убрать руку, я резко дергаю головой обратно и вцепляюсь зубами в его костяшку, кусая достаточно сильно, чтобы оставить след.

Он не пытается отдернуть руку. Он просто смотрит на меня, как на нашкодившего ребенка. Когда я наконец отпускаю, он спрашивает:

— Это помогло тебе почувствовать себя лучше?

— Нет.

— Я точно знаю, что тебе нужно. — Он скрещивает руки на груди, самодовольный до усрачки.

— Чтобы ты подавился?

Он приседает передо мной, стаскивая одеяло с моих плеч. Он возится с чем-то на полу, и когда его рука снова появляется, в ней морская ракушка, которую я нашла вчера, собирая их.

Он проводит округлым концом по моим губам.

— Я думал скорее о том, как ты будешь давиться.

Подвал затопило. Отлично.

— Открой, — приказывает он.

И прибейте меня на хер — я слушаюсь.

Ракушка растягивает мою челюсть почти до предела. Если я сломаю зуб, этот мудак оплатит мой счет у стоматолога.

Я, должно быть, выгляжу нелепо, глядя на него снизу вверх сквозь ресницы, но выражение его глаз говорит, что он так не думает.

Взгляд, который он мне бросает, дикий.

— На колени и лицом к дивану.

Слюна собирается в уголках рта, и мне немного стыдно сидеть здесь, когда он так смотрит мне в лицо, так что я делаю, как он говорит.

Как только мои колени касаются паркета, он сжимает мои волосы в кулак, поворачивая мою голову в сторону и прижимая мое тело вперед к дивану.

Он стягивает мои штаны с бедер, обнажая мою задницу перед ним.

Думаю, я знаю, к чему это идет, пока он не делает нечто совершенно неожиданное.

Он выпрямляется и раздвигает мои колени ногой, затем хватает по ягодице в каждую руку, опускается на колени позади меня и зарывается лицом между моих ног.

Он засасывает одну мою губу в рот. Этот ракурс для меня в новинку, и от этих ощущений я мычу прямо вокруг ракушки, блять, у себя во рту.

Какого черта я позволяю этому мужчине с собой делать?

Я напрягаюсь от этой мысли, и он, должно быть, чувствует, что я слишком много думаю об этом.

Он отстраняется и опускает руку на мою задницу, шлепая так сильно, что я знаю — на коже остался след в форме его огромной руки.

Он массирует пострадавшее место одной рукой, а другую подносит к моему рту, размазывая мою же слюну по моим губам.

— Обещаешь быть со мной милой? — спрашивает он.

Я киваю в знак согласия, и он вытаскивает ракушку из моего рта.

Моя челюсть одновременно ноет и чувствует облегчение.

— Скажи, что тебе жаль.

Он проводит двумя пальцами по моей влажности, замирая у входа.

— Мне жаа-ль.

Конец моего извинения выходит всхлипом, когда он заталкивает пальцы внутрь меня.

Он сгибает их идеально, и я чувствую, что могу взорваться на месте.

— Скажи, что ты мне доверяешь.

Он замирает.

— Я доверяю тебе.

Я почти уверена, что скажу ему все, что он захочет услышать, в этот момент.

К несчастью для моей тупой задницы, кажется, я действительно это имею в виду.

Он вытаскивает пальцы, и мои бедра следуют за его рукой, умоляя не уходить. Я поворачиваю голову и смотрю, как он расстегивает штаны и сжимает свой толстый член в кулаке, прежде чем приставить его к моему входу.

— Поблагодари меня за заботу о тебе, morte mea.

Он вставляет только головку.

— Спасибо, — пыхчу я. Я пытаюсь податься задом назад, чтобы взять его глубже, но его другая рука на моей пояснице удерживает меня на месте.

— Спасибо за что?

Слова «пошел ты» вертятся на языке, но я решаю сказать их ему позже.

— За заботу обо мне.

Он вонзается в меня, не давая времени привыкнуть к его размеру.

Он запускает одну руку в мои волосы, а другую распластывает на моем животе. Интересно, чувствует ли он, как я полна им, пока он безжалостно трахает меня в диван.

— Никто, — пыхтит он. — Никогда не будет заботиться о тебе так, как я.

Его движения становятся хаотичными, будто он теряет хватку над тем малым контролем, что у него оставался.

— Никто никогда не будет лю…

Его таз прижимается вплотную к моей заднице, его слова обрываются, когда он наполняет меня до краев.

Я почти кончаю от мысли о том, как он теряет контроль из-за меня, но что-то, о чем у меня была лишь мимолетная мысль до этого момента, входит в голову, и паника разбухает внутри.

— Эзра. — Его большое тело накрывает мое, когда он наваливается на меня, его член все еще глубоко внутри. — Эзра.

Паника в моем голосе наконец пробивается сквозь туман, в котором он находится.

— М-м-м?

Вроде того.

— Я не принимала противозачаточные со дня до похищения.

Он застывает, осознание доходит до нас обоих.

Как я могла быть такой тупой?

Думаю, со всем остальным, что случилось, это было наименьшим из моих беспокойств.

Вдобавок, я не думала, что мы реально едем в отпуск, полный секса.

И вот мы здесь.

Он расслабляется так же быстро, как застыл, перестраивая нас обоих, чтобы убрать волосы с моего лица и поцеловать мою челюсть. Я почти забываю, что говорила, пока он не говорит:

— Что, если я скажу тебе, что не заинтересован останавливаться, пока не узнаю, что это сработало? У тебя были бы проблемы с этим, или ты бы все равно умоляла меня о большем?

— Эзра, ты совсем, блять, с ума сошел. Мы буквально…

Он прерывает меня поцелуем в уголок рта.

— Что, если бы я сказал, что хочу тебя босой, беременной и стонущей мое имя каждый день до конца нашей жизни?

Забавно, что я даже не пытаюсь выбраться из-под него.

— Я бы сказала, что это невероятно женоненавистнически.

Он прижимается ко мне бедрами, и я обнаруживаю, что его член уже снова твердеет.

Господь всемогущий — его это реально заводит.

Настоящая проблема? Мне кажется, что меня — тоже.

Мы не могли бы оказаться в худшей ситуации, чем эта, чтобы такое случилось.

Я ненавижу его.

Я ненавижу себя.

Ненавижу нас обоих.

И сейчас, вероятно, слишком чертовски поздно что-либо с этим делать. Не то чтобы на острове была аптека.

Когда он начинает двигаться во мне снова, я отпускаю каждую унцию напряжения в своем теле и просто, блять, плыву по течению.

Я уже полна им во всех смыслах. Сейчас это уже ничего не изменит.

Мы проводим остаток дня, трахаясь на каждой поверхности дома, будто мы оба приняли какое-то зелье, стимулирующее деторождение, и все, что я могу — надеяться как в аду, что я действительно могу доверять ему позаботиться обо мне.