ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО НЕ МОЖЕТ ДЛИТЬСЯ ВЕЧНО

ЭЗРА

Круз не получит от меня второго шанса.

Неважно, что я полностью потерян из-за этой женщины и, вероятно, сделал бы все, что она попросит.

Не то чтобы она это знала.

Наверное, так даже лучше, по крайней мере пока.

Позволить ей потенциально подвергнуть себя опасности — не вариант.

Неважно, что я увез ее от опасностей «Ассамблеи» и того хаоса, который, я уверен, разворачивается на материке, — если она здесь, на острове, будет действовать импульсивно и в итоге получит холодовой шок, а то и хуже.

Океан дикий и безжалостен во многих смыслах.

Я дал ей пространство, потому что думал, оно ей нужно — потому что думал, могу доверить ей оставаться на месте, держать себя в безопасности. Но после того, как увидел ее на том проклятом пирсе, самодовольную и безрассудную, я понял.

Она капризная, и в данном случае это во вред ей самой.

У меня горло сжимается при мысли о том, что с ней что-то случится.

Может спорить сколько угодно. Сегодня она идет со мной.

— Вставай, — говорю я, толкая ее плечо рано утром. Она шевелится под тяжелым одеялом. Мне хочется быть с ней нежнее, но нельзя оставлять ей пространство для мысли, что она может выкрутиться.

Она стонет, натягивая подушку на голову, как ребенок, отказывающийся идти в школу.

— Уйди.

— Не выйдет, — отвечаю я, хватая ее пальто со стула и бросая на кровать. — Одевайся. Идешь со мной на маяк.

Ее голова выныривает из-под подушки, волосы — дикий беспорядок.

— Что? Зачем?

— Потому что тебе нельзя доверять держаться подальше от неприятностей, — просто говорю я, уже застегивая куртку. — А у меня есть дела.

Ее взгляд мог бы прожечь во мне дыру, но я не дрогну.

Я смотрю на нее сверху вниз, терпеливо ожидая. Она садится и свешивает ноги с края кровати, протирая глаза ото сна.

Она тянется за своими ботинками, и я думаю, что она, должно быть, более сонная, чем я ожидал, потому что она еще даже не оделась. А затем она запускает ботинком в меня.

Силы в этом нет, это скорее просто бросок, поэтому я легко ловлю его прежде, чем он попадает мне в грудь, а не в голову, куда, я уверен, она и целилась.

Мой котенок не жаворонок.

Я приподнимаю бровь.

— Кто-то сегодня с утра сварливый.

— А ты — невменяемый похититель с комплексом бога, — бормочет она, топая, как зомби, в ванную чистить зубы.

Заметка себе: оргазмы смягчают ее для меня примерно на шестнадцать часов.

Думаю, это просто значит, что придется дарить их ей чаще.

— Буду ждать на крыльце, — ставлю ее ботинок обратно у кровати и поворачиваюсь уйти, давая ей уединение одеться. — Волосы лучше убери.

Ее голова высовывается из ванной, чтобы снова метнуть в меня взгляд.

Я не утруждаю себя объяснениями дальше. Может ненавидеть меня сколько угодно за это и за все остальное, но я не позволю ей остаться и снова искушать судьбу.

Пятнадцать минут спустя мы топаем через полузамерзший остров.

Она почти не говорит, и меня это вполне устраивает. Ее молчание лучше ее яда.

Может, стоит почаще давать ей замерзать почти до смерти.

Ее шаги, однако, решительны, сердито хрустят по ледяному песку, пока она еле поспевает за моим темпом.

На маяке я бросаю свою сумку с инструментами на верстак и начинаю распаковывать.

— Что это вообще за место? — спрашивает она, скрестив руки, оглядываясь.

— Это маяк, — говорю я, сдерживая ухмылку.

Ее закатывание глаз почти слышно.

— Очевидно. Но что ты здесь делаешь? Какой в этом смысл?

Она оглядывается скептически, будто знает, что это не просто для освещения пути проходящим лодкам.

— Немного всего. В основном обслуживание. Проверяю, работает ли свет, исправны ли системы. Он старый, так что требует много внимания, — отвечаю я, открывая ящик с инструментами и доставая плоскогубцы.

— Звучит увлекательно, — бормочет она, умалчивая то, о чем, как я знаю, она, вероятно, думает: она спрашивала совсем не об этом.

Но ни у кого из нас нет настроения, чтобы я показывал ей тайники с наркотиками в стенах.

Даже мысль о них заставляет желудок сжиматься. «Ассамблея» отравляет все, к чему прикасается, и этот остров не исключение. Дело не только во власти, которую они копят, или секретах, которые закапывают, — дело в том, как они вонзают когти в каждый порок, каждое отчаяние, каждую слабость.

Наркотики — напоминание об этом. Напоминание о грязи, к которой я был причастен, независимо от того, что я чувствовал по этому поводу. Я говорю себе, что у меня никогда не было выбора, но это не облегчает принятие. Это не делает менее тошнотворным знание того, что, в каком-то смысле, я приложил к этому руку.

Я не хочу быть частью этого. Никогда не хотел. Но желание и реальность — разные вещи, и реальность такова, что наркотики здесь, вплетены в самые кости этого места. И как бы сильно я ни хотел вырвать их и устроить из них костер, это не так просто.

Я усмехаюсь.

— Не волнуйся, ты испытаешь это волнение на себе. Сегодня ты мне помогаешь.

Прежде чем она успевает возразить, я протягиваю ей перчатки и маленький гаечный ключ и жестом приглашаю следовать за мной.

Ее фырканье эхом отражается от стен.

— Ты шутишь.

— Нет. Считай это уроком по умению не сидеть без дела.

Я могу придумать массу других способов занять ее, но пока придется довольствоваться этим.

Ей это не нравится, но она и не уходит, что для меня уже почти победа.

Сначала мы работаем в тишине, я ковыряюсь в старом генераторе, а она подает мне инструменты с энтузиазмом человека, приговоренного к общественным работам.

Генератор — та еще заноза в заднице, как всегда. Он бензиновый, но топливные линии склонны забиваться из-за замерзания конденсата на холоде, особенно если в топливе есть вода. Нужно добавить стабилизатор в бензин, чтобы это предотвратить, но я не в том положении, чтобы вызывать доставку припасов. Объясняю это в процессе работы, показываю, как проверять наличие наледи вокруг впускного отверстия и убеждаться, что воздушный фильтр не забит.

— Если топливная линия забьется, это обычно из-за замерзания воды в бензине, — говорю я, вытирая руки тряпкой, прежде чем перекинуть ее через плечо. — Поэтому мы должны держать бак полным и использовать стабилизатор. Он убирает воду, предотвращает отложения и спасает нас от необходимости разбираться с этим глухой ночью, когда ветер воет, а температура пытается нас убить.

Я выкручиваю свечу зажигания, поворачиваю ее в пальцах, прежде чем поднести к свету. Тонкий слой сажи затемняет кончик, и я соскребаю его большим пальцем.

— Если начнет давать пропуски зажигания, сначала проверяй их. Наледь на холоде может забить свечи, и их нужно будет чистить, прежде чем они окончательно сдохнут. Если совсем плохие, придется менять. — Я беру инструмент и осторожно соскребаю нагар, показывая ей, как это делать. — Капризно, но лучше, чем позволить этой штуке сломаться, когда она нам нужнее всего.

Она наблюдает за мной, скрестив руки, выражение лица — смесь раздражения и любопытства. Будто ей не хочется интересоваться, но она не может удержаться. Сначала почти не говорит, просто слушает, губы сжаты в ту упрямую линию, которую я слишком хорошо знаю.

Но спустя какое-то время вопросы появляются. Искренние.

«Как часто тебе приходится это делать?»

«Что случится, если свет погаснет полностью?»

«Есть запасной вариант?»

Я объясняю, как генератор питает свет и системы, поддерживающие его работу, когда солнечные панели бессильны, например, когда погода портится и небо — сплошная серая пелена. Рассказываю, как все здесь зависит от обслуживания, от знания всех тонкостей оборудования до того, как что-то пойдет не так.

Она впитывает информацию, укладывает ее в голове.

Я рассказываю ей об использовании маяка «Ассамблеей» как перевалочного пункта для их грузов, хотя ей эта часть не нравится.

Проводка внутри блока управления доставляет мне хлопоты — она проржавела от долгих лет соленого воздуха и запустения. Хрупкая изоляция рассыпается у меня в пальцах, пока я работаю, обнажая потускневшую медь под ней. Она наблюдает мгновение, а затем вмешивается, чтобы помочь, ее ловкие пальцы снимают старые провода с отработанной точностью.

Мне почти не нужно ее направлять — она быстро схватывает процесс, замечая мелкие детали, на которые я еще не указывал. Где-то перетертое соединение, где-то болтающаяся клемма. Впечатляет, как быстро она учится.

Когда я веду ее в фонарную башню, воздух меняется — прохладнее, свежее, с едва уловимым запахом моря, проникающим сквозь стареющую конструкцию. Я указываю на массивную линзу Френеля, ее замысловатые кольца стекла ловят тусклый свет.

— Это увеличивает и фокусирует луч, — говорю я, проводя рукой по основанию. — Если она грязная или смещена, свет не будет проецироваться правильно. — Я беру чистую ткань и протягиваю ей. — Должно быть безупречно.

Она фыркает, но берет ткань, сразу принимаясь за дело с сосредоточенностью, которой я не ожидал. Она двигается методично, стирая разводы и конденсат, наклоняя голову, чтобы рассмотреть стекло под разными углами.

Я регулирую выравнивание света, пока она бормочет себе под нос, жалуясь на нудность задачи, но при этом отказываясь делать что-то менее чем идеально. И где-то между ее раздраженным ворчанием, упрямым настоянием, что я что-то делаю неправильно, и тихой решимостью в ее движениях, у меня появляется ощущение, что, может, она и не против быть здесь.

Со мной.

— Неплохо, — говорю я ей после того, как ей удается заменить ржавый болт, не сорвав резьбу.

— Ой, спасибо, — огрызается она, но уголки ее губ дергаются в улыбке.

Эта улыбка бьет сильнее с каждым разом, когда она мне ее дарит.

К тому времени, как мы забираемся на вершину маяка, чтобы осмотреть свет, напряжение между нами оттаяло до чего-то… более легкого. Острота наших прежних споров утихла, смягченная тихим сотрудничеством и соленым воздухом, давящим вокруг.

Она опирается на перила, пальцы обхватывают выцветший металл, пока она смотрит на бескрайний горизонт. Океан простирается перед нами, его поверхность рябит под светом угасающего солнца.

— Красиво, — шепчет она, голос мягкий, отстраненный — будто видит это впервые.

Я смотрю не на океан.

— Это так, — соглашаюсь я, хотя мой взгляд не отрывается от нее.

Ветер треплет ее волосы, вырывая непослушные пряди, и они хлещут ее по лицу. Кажется, она этого не замечает — слишком поглощена мыслями, которые роятся в ее голове. То, как она стоит — расслабленно, но настороженно, словно застряв между желанием остаться и желанием бежать, — то, как она выглядит — спокойной, любопытной, живой, — почти заставляет меня забыть об опасностях, которые ждут нас за пределами этого острова.

Почти.

Затем она поворачивается, заставая меня за разглядыванием, прежде чем я успеваю отвести взгляд.

— Что? — спрашивает она, тон осторожен, но лишен обычной остроты.

— Ничего, — говорю я, качая головой. — Просто рад, что ты здесь.

Рад, что ты не в том бардаке, который я устроил на материке, не говорю я.

Я ожидаю, что она огрызнется, напомнит, что у нее не было особого выбора, оказаться здесь. Было бы проще, если бы она так и сделала. Если бы возвела стены, дала мне повод отступить.

Но нет.

Она просто смотрит на меня долгим взглядом, прежде чем повернуться обратно к воде, позволяя тишине улечься между нами, как хрупкому перемирию.

Я не заслуживаю этого — ни ее, ни этого момента, — но, когда солнце опускается ниже к горизонту, я позволяю себе притвориться, что заслуживаю.

Даже если это не может длиться вечно, я возьму этот покой, пока могу.

8 месяцев назад

Она снова в моей постели.

Сейчас чертовски поздно, но ни один из нас не шевелится. Она лежит на животе, голова повернута ко мне, волосы разметались по подушке дикими локонами.

Я мог бы намотать их на кулак.

Я мог бы разбудить ее поцелуем.

Но нет.

Вместо этого я просто смотрю на нее.

Круз спит неспокойно. Она беспокойна даже сейчас, ее пальцы подергиваются на простынях, будто она все еще наполовину во сне.

Интересно, снюсь ли ей я.

Мы.

Мне не должно быть до этого дела.

Мне не должно быть дела до многого, что касается ее.

Мне не должно быть дела до того, как она смеется над собственными шутками, еще не закончив их. Мне не должно быть дела, что она всегда ворует одеяло, что никогда не допивает кофе, что от нее всегда пахнет цитрусами и чем-то ярким. Мне не должно казаться очаровательным, что она суеверна, что стучит по дереву и бормочет маленькие предупреждения под нос, будто вселенная слушает.

Я не должен любить ее.

Но я люблю.

И она понятия не имеет.

Потому что если бы знала, попросила бы о том, чего я не могу ей дать.

Так что я держу это при себе. Держу ее на расстоянии вытянутой руки, даже когда она в моей постели, даже когда мои руки знают форму ее тела лучше, чем что-либо еще.

Это единственный способ, который я знаю, чтобы защитить ее.

И может — может, если я не скажу этого, если не позволю себе надеяться, — тогда она не заметит, как я разваливаюсь на части, когда она наконец уйдет.

Потому что я чувствую, что это приближается.

Она ускользает сквозь пальцы.

И я не знаю, как это остановить.